Электричка пришла по расписанию. Я вышла на станции одна.
Обычно в этом месте Кирилл нёс сумки. Обе. Говорил: «Мам, ну зачем ты столько везёшь». Я говорила: «Там же ничего нет после зимы». Он закатывал глаза — добродушно, без раздражения. И нёс.
В этот раз сумки несла я. Одна. До калитки — минут двадцать пешком по просёлку. Нормально. Я же не старая. Пятьдесят один год — это не старость.
Просто руки устали быстрее, чем обычно.
Калитка открылась с той же трудностью — петля снизу всегда цепляется, надо поддеть. Кирилл всегда поддевал её носком кроссовка. Я поддела носком сапога. Получилось.
Дача встретила запахом прошлогодней травы и тишиной. Майское солнце светило в сторону соседского участка, и там уже кто-то что-то делал — слышно было, как стучат по доске. А у меня было тихо.
Я поставила сумки на крыльцо. Огляделась.
И вот тут что-то пошло не так. Не с дачей — с дачей всё было в порядке: домик стоял, яблони пережили зиму, забор не упал. Что-то пошло не так во мне. Я стояла посреди собственного участка и не знала, с чего начать.
Раньше такого не было. Приезжали — и сразу было понятно: Кирилл берёт грабли, я открываю дом. Он смотрит, что с теплицей, я проверяю погреб. Он пилит сухие ветки, я варю первый чай.
Без него я стояла и смотрела на грядки. Грядки смотрели обратно.
Я думала, что умею быть на даче. Оказалось — я умею быть на даче с сыном.
Кирилл позвонил утром в пятницу. Я как раз складывала пакет — привычно, на автомате: банки с соленьями из погреба в сетку, семена в отдельный пакетик, старые перчатки, которые я всегда забывала купить новые.
— Мам, слушай, не получается в эти выходные. Сдача проекта сдвинулась, я до воскресенья точно занят.
Я не расстроилась. Или расстроилась — но сказала себе, что нет.
— Ничего страшного. Езжай в следующий раз.
— Ты сама поедешь?
Пауза. Я никогда не ездила сама. Ни разу за двадцать лет. Или — нет, был один раз, давно, когда Кирилл болел в школе. Но тогда я приехала, полила рассаду и уехала. Это не считается.
— Поеду, — сказала я. — Там рассада ждёт.
— Ну ладно. Осторожнее с электричкой. Там же пересадка.
Я знаю про пересадку. Двадцать лет знаю.
Но промолчала. Сказала «хорошо» и повесила трубку. И только потом сообразила: он говорил осторожно, как будто я впервые еду.
Может, с его точки зрения — так и было.
Первое, что я сделала — пошла за лопатой.
Надо было перекопать под смородину. Это всегда делал Кирилл. Я говорила ему, что делать: здесь, вот так, поглубже у куста. Он делал. Я стояла рядом и командовала.
Сарай был в глубине участка, за яблонями. Небольшой, с деревянной дверью, которая разбухала от влаги и открывалась с усилием. Кирилл всегда дёргал её резко, плечом. Я дёрнула плечом — дверь поддалась.
Внутри пахло землёй, старым деревом и чем-то машинным. Вдоль стен стояли инструменты. Лопаты — в углу, несколько штук. Я шагнула внутрь.
И остановилась.
Я не знала, какая из лопат наша. Не знала, где мастерок, который нужен для рассады. Не знала, куда Кирилл убирал садовые ножницы после того, как обрезал ветки в прошлом октябре. Я стояла в сарае, который принадлежал мне на протяжении двадцати лет, и не знала, что в нём лежит.
На полке слева — банки. Гвозди в жестяных коробках. Какие-то верёвки. Мотки проволоки. Кирилл разбирался в этом — знал, где что. Я никогда не спрашивала, потому что незачем было спрашивать. Он просто приносил нужное, когда надо.
Я взяла лопату наугад. Черенок был старый, отполированный. Вышла из сарая. Постояла у смородины.
Потом позвонила Кириллу.
— Мам? Всё нормально?
— Нормально. Скажи, где у нас мастерок?
Пауза.
— Какой мастерок?
— Для рассады. Маленькая такая лопатка.
— Не знаю. Я вообще не знаю, что такое мастерок.
Я помолчала. В трубке слышался фоновый шум — офис, или кафе, или что там у него сейчас.
— Понятно. Извини, что отвлекла.
— Мам, подожди. Ты точно нормально? Ты там одна. Может, я приеду в воскресенье вечером?
— Не надо. Работай.
— Ну мам…
— Кирилл. Я справлюсь. Мне пятьдесят один год.
— Я знаю. Просто…
— Всё. Пока.
Я повесила трубку. Стояла у смородины с лопатой в руках.
Я думала: он предложил приехать. Это хорошо. Это значит — не забыл, помнит, беспокоится.
И одновременно думала другое: он не знает, что такое мастерок. Двадцать лет мы ездили сюда вместе — и он не знает, что такое мастерок. Чему я его учила? Что он вывез с этой дачи?
Воспоминания, наверное. Запах яблонь. Майский воздух. Маму, которая командует у грядок.
Не инструменты.
Я всё-таки перекопала под смородину. Сама. Без Кирилла.
Это заняло час. Или полтора. Солнце успело переехать на другую сторону неба, пока я копала. Спина болела — не сильно, терпимо. Я прислонила лопату к забору и пошла на веранду.
На веранде был стол. Старый, деревянный, с облупившейся синей краской. Мы красили его давно — Кирилл тогда был в классе седьмом, наверное. Мазал кисточкой неровно, с потёками. Я говорила: аккуратнее. Он смеялся.
Потёки так и остались.
Я поставила на стол термос. Достала кружку — одну. Всегда брала с собой две: свою и Кириллову, синюю в белый горошек. В этот раз взяла одну.
Налила чай. Обхватила кружку ладонями — май был тёплым, но вечером тянуло холодом с поля.
За забором начали смолкать соседи. День заканчивался. Солнце опускалось за лесополосу, и тень от яблонь вытянулась через весь участок — длинная, косая, прямо до крыльца.
Я смотрела на эту тень. На яблони. На грядки, которые успела вскопать.
Постепенно, медленно — так доходит что-то очень простое — я поняла.
Я никогда не сидела вот так. Просто сидела. На своей веранде, на своей даче, одна, в тишине. Двадцать лет — и ни разу. Всегда рядом был Кирилл: что-то говорил, что-то спрашивал, тащил доску, пил чай и жаловался, что холодный. Я всегда была кем-то — мамой, которая объясняет, показывает, кормит, контролирует.
Сейчас я была просто — собой. Женщиной с кружкой чая на старой веранде.
И это было так непривычно, что я не знала — хорошо мне или плохо.
Достала телефон. Посмотрела на экран — Кирилл не писал. Убрала телефон.
Яблони шелестели. Где-то далеко проехала машина. Сосед через два участка колол дрова — глухие удары через равные промежутки.
Я сидела.
Впервые — просто сидела.
Кирилл позвонил уже в темноте, когда я зажгла лампу на веранде.
— Ну как ты там?
— Хорошо. Перекопала под смородину.
— Сама?
— Сама.
— Ничего себе. Мам, я нашёл мастерок, кстати. Он в ведре стоит, в углу сарая справа. Я вспомнил.
— Вспомнил?
— Ну да. Я его туда убрал в октябре. Ты говорила: убери куда-нибудь, не бросай. Я убрал.
Я помолчала. Он убрал в октябре — и помнит. Я не убирала ни разу — и не знала, где он лежит.
— Нашла уже, — соврала я. — Всё нормально.
— Хорошо. Ты когда завтра едешь?
— Не знаю ещё. Может, останусь до воскресенья.
Пауза. Кажется, это его удивило.
— Одна?
— Одна.
Не знаю, что он подумал. Может — что мне плохо. А может — что мне хорошо. Я сама не была уверена.
После звонка я долго сидела на веранде. Лампа светила жёлтым. В темноте за верандой стояли яблони — их не было видно, только угадывались контуры. Я знала, что они там. Двадцать лет знала.
Я думала: я ездила сюда для него. Возила, учила, показывала. Думала, что даю ему дачу — а на самом деле брала его с собой, потому что не умела приехать одна.
Он вырос. И оказалось — я не знаю, где лежит мастерок.
Не потому что плохая мать. Просто потому что всё это время была мамой, а не собой.
На веранде было тихо. Чай давно остыл. Я не пошла его греть.
В следующий раз я привезу две кружки. Свою и синюю в горошек. Пусть стоит.
Но в следующий раз я приеду сюда снова одна.
Правильно ли это? Не знаю. Но раньше я никогда об этом не думала.
А вы? Есть что-то в вашей жизни, что вы делали только для детей — и забыли сделать для себя? Или это и называется — мать?
