Телефон завибрировал в половину одиннадцатого утра.
Я лежала под капельницей — третий день после операции. Нога ныла, голова была тяжёлой, и я как раз решила, что сегодня наконец посплю нормально. Номер был незнакомый. Я почти не взяла трубку.
— Наташа, не пугайся, — сказала Ирка. — Но ты знаешь, что Людмила Ивановна с Мишей сегодня едут к нотариусу?
Я не сразу поняла, о чём она.
— К какому нотариусу?
— Ну… по квартире. Я случайно слышала. Мишина жена Катька проговорилась в магазине.
Я лежала и смотрела в потолок. Белый, казённый, со старой трещиной вдоль вентиляционной решётки. Капельница тихо отсчитывала капли.
Двадцать три года.
Двадцать три года я жила в этой квартире. Варила борщ на этой кухне, красила стены в этом коридоре, меняла обои в детской — два раза. Своими руками. Людмила Ивановна тогда стояла рядом и говорила, что раньше клеили иначе и вообще цвет не тот.
Квартира была оформлена на неё. Так сложилось — ещё до нашей свадьбы, когда Сергей только купил её у матери за смешные деньги, а переоформить «всё руки не доходили». Двадцать три года не доходили.
Я набрала Сергея. Длинные гудки. Командировка, Екатеринбург, разница два часа, скорее всего совещание. Я положила трубку.
Потом я ещё раз посмотрела на капельницу.
На трещину в потолке.
На дверь палаты.
И нажала кнопку вызова медсестры.
Врач — молодой, усталый, с тёмными кругами под глазами — смотрел на меня как на ребёнка, который объясняет, почему не хочет есть кашу.
— Наталья Владимировна, у вас послеоперационный период. Вас выписывают завтра, всё идёт по плану.
— Я выпишусь сегодня, — сказала я. — Самовольно, если надо. Но лучше с документами.
Он помолчал. Потом вздохнул и стал что-то писать.
Я позвонила соседке Вале, попросила встретить у подъезда с машиной — Валин муж работал таксистом и не задавал лишних вопросов. Потом позвонила Ирке и сказала: не звони Сергею, я сама.
Собрала пакет за двадцать минут. Халат, тапочки, зарядка, таблетки в пакетике с подписями медсестры. Нога ещё ныла — не сильно, терпимо, если не торопиться.
Терпеть я умела. Двадцать три года практики.
В коридоре пахло хлоркой и чьим-то обедом из соседней палаты. Гречка, наверное. Или рис. Я шла медленно, держась за стену, и думала только об одном: успеть до них.
Нотариус на Ленинском работает до шести. Людмила Ивановна не любит ездить в пробки — значит, выедет не позже трёх. Сейчас двенадцать сорок.
Валин муж ждал у подъезда больницы. Я села на заднее сиденье, назвала адрес и закрыла глаза.
Дома было тихо.
Я вошла, сняла куртку, повесила на крючок. Кухня была чистой — Людмила Ивановна приходила каждый день, пока я лежала, «смотреть за порядком». Я знала, что она приходит. Сергей говорил — мама помогает, не одна ты там лежишь. Я молчала и кивала в трубку.
Если честно, я давно знала, что этим когда-нибудь кончится.
Не именно нотариусом. Не именно Мишей. Но чем-то — знала. Людмила Ивановна никогда не говорила об этом прямо. Она вообще редко говорила прямо. Она говорила: эта квартира наша, семейная. Говорила: Мише с Катей тесно, двое детей, сами понимаете. Говорила: Серёжа всё правильно решит.
Серёжа. Который в Екатеринбурге. Который не берёт трубку.
Я вдруг подумала — и это было неприятно думать — что он, может быть, знал. Не обязательно одобрял. Но знал. Он всегда знал, что мать «что-то задумала», и предпочитал не спрашивать. Мне было удобно считать, что это просто его характер. Может, это было соучастием.
Я достала телефон и нашла контакт нашего юриста — Дмитрий Аркадьевич, мы оформляли через него договор аренды на гараж три года назад. Набрала.
— Дмитрий Аркадьевич, здравствуйте. Это Наталья Громова. У меня срочный вопрос по квартире.
Он выслушал. Спросил несколько вещей. Попросил прислать скан свидетельства о браке и прописки — они были в папке в шкафу, я нашла быстро.
— Наталья Владимировна, пока квартира не переоформлена — нотариус не может провести сделку без вашего согласия как прописанного члена семьи. Если вы там зарегистрированы, это важный момент.
— Я зарегистрирована, — сказала я.
— Тогда вот что нужно сделать…
Я слушала и записывала. Рука немного дрожала — то ли от слабости после больницы, то ли от чего-то другого.
Двадцать три года. За это время можно было переоформить десять квартир. Мы не переоформили ни одной.
Я закончила разговор и поставила чайник. Просто поставила — руки сами потянулись. Нашла в шкафу свою кружку, ту самую, с синей полосой, которую купила ещё до замужества. Людмила Ивановна всегда ставила её на нижнюю полку, за другими кружками. Она говорила, что на виду должна стоять красивая посуда.
Я поставила свою кружку на первое место.
Потом я слышала, как открывается замок.
Людмила Ивановна вошла первой.
Остановилась в дверях кухни. Посмотрела на меня — на кружку в моих руках, на куртку на крючке. На мой пакет из больницы у стены.
Пауза. Из-за её плеча выглянул Миша.
— Тебя же выпишут только завтра, — сказала она наконец.
Голос был ровный. Почти спокойный. Только пауза перед «выпишут» — маленькая, на полсекунды — выдала всё.
— Я выписалась сегодня, — ответила я.
Миша смотрел куда-то в сторону. В окно. В холодильник. Куда угодно, только не на меня.
— Как ты добралась? Тебе нельзя было самой…
— Нормально добралась, — сказала я. — Как всё прошло у нотариуса, Людмила Ивановна?
Тишина.
За окном ехала машина. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Холодильник гудел — мерно, равнодушно.
Я смотрела на свою свекровь. Семьдесят два года. Маленькая, в своём обычном сером пальто, с сумкой на локте. Я знала эту сумку двадцать три года. Знала, как она достаёт из неё кошелёк — всегда с левой руки. Знала, что в боковом кармане у неё валерьянка в таблетках.
Мне не было злости. Была — усталость. И что-то ещё, чему я не сразу нашла слово. Потом нашла: ясность.
— Я только что разговаривала с Дмитрием Аркадьевичем, — сказала я ровно. — Он объяснил мне ситуацию с пропиской и согласием прописанного члена семьи. Если у вас возникнут вопросы — вы можете позвонить ему.
Людмила Ивановна не ответила.
Миша наконец посмотрел на меня. Потом на мать. Потом снова в окно.
— Мы просто хотели.. — начал он.
— Я знаю, чего вы хотели, — сказала я тихо.
Это было всё.
Больше я не сказала ничего. Допила чай. Кружка с синей полосой была тёплой в руках.
Сергей приехал через два дня.
Я рассказала ему всё. Не кричала. Не плакала. Просто рассказала — как выписалась, как приехала, как разговаривала с юристом. Как спросила мать про нотариуса.
Он слушал. Смотрел на стол.
— Я не знал, — сказал он наконец.
Я не ответила. Не потому что не верила. Просто поняла — это уже не главное. Главное было другое.
— Серёжа, — сказала я, — нам нужно переоформить квартиру. Давно нужно было. Ты знаешь.
Он кивнул. Медленно. Как человек, который долго избегал какого-то разговора — и вот разговор всё равно пришёл.
Через три недели мы записались к нотариусу. Уже вместе. По-другому поводу.
Людмила Ивановна не звонила месяц. Потом позвонила — по какому-то мелкому поводу, как ни в чём не бывало. Я ответила. Поговорила. Повесила трубку.
Что-то между нами не изменилось. Что-то — изменилось навсегда. Я не могла бы точно сказать — что именно. Просто поняла: есть вещи, которые один раз называешь своими именами — и потом уже не можешь делать вид, что не называла.
Нога зажила к весне. На правой руке осталась привычка — иногда, когда нервничаю, сжимать пальцы.
Кружка с синей полосой стоит на первом месте.
Она поступила правильно — или всё-таки рискнула здоровьем ради квартиры, которую итак нельзя было оформить без неё?
