Я сам позвонил в ресторан и забронировал столик на троих.
Светлана удивилась. Сказала: «Ты серьёзно хочешь познакомиться с Алексеем?» Я ответил: конечно, ты столько о нём рассказываешь. Она помолчала секунду. Потом улыбнулась.
Тогда я понял: она не почувствовала ловушки. Совсем.
Я знал об Алексее восемь месяцев. Не потому что следил. Просто однажды открыл семейный планшет — Светлана не вышла из мессенджера. Я прочитал три строчки. Мне хватило.
Восемь месяцев я жил с этим. Ходил на работу. Ел борщ, который она варила по пятницам. Смотрел сериалы рядом с ней на диване. По выходным мы ездили к моим родителям в Подмосковье. Мама говорила: «Женечка, ты хорошо выглядишь». Я кивал.
Восемь месяцев — и ни разу не спросил её напрямую.
Сначала я говорил себе: нет доказательств. Три строчки — это не доказательство. Потом говорил: надо подождать. Потом перестал придумывать объяснения и признался себе в настоящем: я просто не знал, что делать после того, как спрошу. Восемнадцать лет брака. Взрослый сын в Питере. Квартира, ипотека по которой мы выплатили последний взнос только в прошлом году.
Я не знал, какой бывает жизнь с другой стороны этого разговора.
Поэтому я забронировал столик на троих. В ресторане на Большой Дмитровке, куда мы ходили по годовщинам. Светлана знала это место. Не знаю, думала ли она об этом, когда согласилась.
Наверное, нет.
Они уже сидели за столиком, когда я вошёл.
Алексей встал — рукопожатие, улыбка, «очень приятно, много слышал». Я подумал: наверное, не так много, как я о тебе. Но вслух сказал: взаимно. Сел напротив них обоих.
Ресторан был почти полный — пятница, восемь вечера. За соседним столом отмечали чей-то день рождения, официант принёс торт со свечками, народ хлопал. Обычный вечер. Я взял меню.
Алексей был аккуратным. Дорогая рубашка, стрижка свежая — видно, что готовился. Светлана сидела прямо, чуть напряжённо. Я её знал двадцать два года — двадцать два, не восемнадцать, ещё до свадьбы. Я видел, когда она нервничает: чуть поджимает губы и смотрит на меня секундой дольше, чем нужно.
Она смотрела так весь вечер.
Заказали. Алексей выбрал говядину, я взял рыбу. Светлана сказала: «Мне салат и суп», — и официант ушёл. Стало тихо на секунду. Алексей спросил про работу — я в строительстве, он это знал, Светлана, очевидно, рассказывала. Я ответил коротко. Спросил его.
— Финансы, — сказал он. — Управление активами. Скучно объяснять за ужином.
— Ничего, я понятливый, — сказал я.
Светлана взяла бокал с водой.
Первый час прошёл хорошо. Почти хорошо.
Алексей говорил много — я понял, что он нервничает. Нервные люди говорят много. Про рынок, про аналитику, про какой-то проект в Екатеринбурге. Светлана иногда добавляла что-то, иногда молчала. Я слушал и ел рыбу.
Потом он начал рассказывать про совместную поездку в Казань. Командировка, ноябрь, они ездили вместе согласовывать что-то с региональным офисом.
— Хорошая была поездка, — сказал Алексей. — Мы там нашли отличный ресторан татарской кухни. Помнишь, Свет? На второй день.
— Да, — сказала Светлана. — На второй.
Я поднял глаза от тарелки.
— А ты говорила — на первый, — сказал я спокойно. — Что сразу как приехали нашли, пошли поужинать.
Светлана посмотрела на меня.
— Ну, может, на первый, — сказала она. — Я уже не помню точно.
— Да, наверное, — согласился Алексей. — Там дни смешались.
Я кивнул. Взял бокал. Поставил.
Официант принёс горячее. Разговор переключился. Алексей рассказывал что-то про коллег — называл имена, которые я слышал от Светланы. Потом запнулся, назвал кого-то «Игорем», через минуту тот же человек стал «Андреем». Светлана не поправила. Я тоже.
Я смотрел на него и думал: он не плохой человек. Это странно — думать такое за этим столиком, в этом ресторане, глядя на его аккуратную рубашку и на то, как он разрезает говядину. Обычный мужик сорока восьми лет. У него, наверное, тоже есть какая-то жизнь. Какие-то причины.
Но потом я посмотрел на Светлану.
Она смотрела в тарелку. Не на него, не на меня. Просто в тарелку.
И я подумал: восемь месяцев. Восемь месяцев я ел борщ по пятницам, ездил к родителям, говорил «всё нормально». Восемь месяцев она смотрела в тарелку и думала о чём-то своём. Может, о нём. Может, о том, как это всё разрулить. Может, просто о ресторане в Казани.
Я не знал. Я так и не спросил.
Может, это была моя ошибка — не спросить тогда, в первый раз, когда открыл планшет. Закрыть, выйти на балкон, постоять там двадцать минут — и вернуться как ни в чём не бывало. Жена спала. Я лёг рядом. Смотрел в потолок до трёх ночи. Наверное, надо было разбудить её тогда. Наверное. Только я не знал, что сказал бы дальше.
— Евгений, вы в каком районе живёте? — спросил Алексей.
— Хорошиловская, — сказал я. — Давно.
— О, я там работал когда-то. Хороший район.
— Да, — согласился я. — Хороший.
Светлана подняла голову. Посмотрела на меня — быстро, секунду. Потом снова в тарелку.
Принесли десерт. Тирамису — я заказал, потому что помнил: Светлана любит. Она удивилась, почти улыбнулась. Сказала: «Ты помнишь».
Я ответил: я много чего помню.
Она не спросила — что именно.
Они допивали вино. Я — воду.
За окном была Большая Дмитровка, машины, фонари. Кто-то выгуливал собаку — маленькую, белую, она тянула поводок к луже. Хозяин не давал. Я смотрел на это несколько секунд.
Пахло кофе — за соседним столиком заказали, официант нёс два капучино. Ещё пахло чьими-то духами — женщина у входа снимала пальто. Обычный ресторан. Обычный вечер пятницы.
Восемнадцать лет.
Я думал об этом числе. Не абстрактно — конкретно. Восемнадцать лет назад мы с Олегом — свидетелем на свадьбе — ели шаурму в три ночи после банкета. Светлана спала в машине. Я смотрел на неё через стекло и думал: вот оно. Вот моя жизнь. Я был доволен.
Потом вспомнил почему-то её туфли. Тогда, на свадьбе. Белые, с маленьким каблуком, она говорила что они жмут. Сняла их под столом на втором часу. Я это помнил — белые туфли под столом и её ноги в белых колготках. Восемнадцать лет назад.
Алексей говорил что-то. Я не слышал.
Рюмка с остатками вина стояла у меня в руке — я не помню когда взял. Холодное стекло. Тяжёлое — хорошее заведение, не экономят на посуде.
— Евгений? — сказал Алексей. — Ты что-то хотел сказать?
Я посмотрел на него. Потом на Светлану.
Она сидела тихо. Руки на столе. Ждала.
Я поднял бокал.
— За что? — спросил Алексей. Он улыбался — немного настороженно.
— Я всё знаю, — сказал я.
Тишина.
Не долгая. Секунды три, наверное. Но я их посчитал.
Алексей перестал улыбаться.
Светлана опустила глаза.
Я поставил бокал. Встал. Достал бумажник — положил на стол купюры, не считая, с запасом. Взял пиджак со спинки стула.
— Счёт оплачен, — сказал я. — Приятного вечера.
И вышел.
На улице было холодно. Апрель, но вечером ещё не тепло.
Я дошёл до угла и остановился. Не знал куда идти. Машина была в другой стороне, но я пошёл прямо — просто шёл. Мимо витрин, мимо кафе, мимо какого-то банка уже закрытого. Фонари. Асфальт. Всё обычное.
Телефон молчал минут двадцать. Потом пришло сообщение от Светланы:
«Женя. Нам надо поговорить.»
Я убрал телефон в карман.
Она была права. Надо было поговорить. Восемь месяцев назад — надо было. Может, год назад — тоже надо было. Когда я в первый раз почувствовал, что что-то изменилось, и не спросил. Когда она начала позже приходить домой и я не спросил. Когда планшет. Когда всё.
Я дошёл до набережной. Встал. Внизу была вода — чёрная, тихая. Где-то далеко светил прожектор на мосту.
Зачем я устроил этот ужин — я и сам не знал до конца. Может, хотел увидеть его лицо. Может, хотел убедиться, что не выдумал. Может, просто не умел иначе — не орать, не ломать, а сделать тихо и уйти.
Получилось тихо.
Только тихо — это не значит правильно. И не значит что теперь лучше.
Я стоял у воды ещё долго. Звонить сыну не стал. Он живёт в Питере, у него своя жизнь. Зачем грузить в пятницу вечером.
Просто стоял.
Восемнадцать лет.
И теперь вот это.
Вы бы вошли в тот ресторан — или нашли другой способ?
