Телефон лежал на столе экраном вверх. Наталья уже спала.
На экране светилась карта — геолокация, которую она однажды разрешила мне видеть. На случай если потеряется, сказала тогда. Мы оба посмеялись. Это было лет пять назад.
Синяя точка стояла неподвижно. Я смотрел на неё и никак не мог сообразить, почему она на севере, если дача Татьяны Григорьевны — мамы Натальи — всегда была в Раменском. На юго-востоке.
Я думал, что ошибаюсь. Может, новая дача. Может, переехали. Может, что угодно.
Открыл переписку с тёщей. Пролистал вниз, к апрелю прошлого года. Наталья писала ей: «Мам, я на три дня. Не скучай.» Татьяна Григорьевна отвечала: «Хорошо, доченька. Привет Лёше.»
Лёша в это время был дома. Один.
Я закрыл телефон. Лёг. Смотрел в потолок.
Мы с Натальей прожили вместе семнадцать лет. Познакомились ещё в девяносто девятом, в командировке. Она была смешливая, рыжеватая, с привычкой заканчивать чужие фразы. Я был влюблён мгновенно. Женился через год. Думал, что знаю её насквозь — каждую интонацию, каждый жест.
Но тогда я ещё не знал, что семь лет — это не просто срок. Это целая жизнь, которая шла рядом с нашей.
Следующий день я провёл как обычно. Съездил на работу — у нас небольшая фирма по грузоперевозкам, я директор, хотя звучит это громче, чем есть на самом деле. Четыре машины, шесть водителей, куча бумаг. Вернулся в семь вечера, поел разогретые котлеты, которые Наталья оставила на плите. Вымыл тарелку.
Она пришла поздно. Устала, сказала. На работе аврал. Работала она бухгалтером в небольшой строительной компании на Варшавке — ездила туда уже лет двенадцать, знала там каждого.
За ужином говорили о соседях. О том, что управляющая компания опять выставила непонятные квитанции. О том, что надо бы съездить к её маме — давно не были.
— Кстати, — сказала Наталья, — я в пятницу поеду. К маме. Майские же.
— Угу, — сказал я.
Она не смотрела на меня. Ела суп. Обычная была. Спокойная.
Я думал: может, я неправильно понял карту. Может, сбой. Может, я просто слишком давно не спал нормально — в марте было много рейсов, нервничал.
В пятницу утром она собрала сумку — небольшую, дорожную. Положила халат, пару маек, косметичку. Я смотрел из коридора.
— Там погода хорошая, — сказала она. — Будем с мамой огород разбирать.
— Хорошо, — сказал я. — Передавай привет Татьяне Григорьевне.
Она улыбнулась, поцеловала меня в щёку — быстро, по-бытовому — и вышла. Я слышал, как хлопнула дверь подъезда.
Я простоял в коридоре минуты три. Потом взял телефон. Открыл карту.
Синяя точка двигалась — сначала по Садовому, потом вышла на шоссе. Я смотрел. Точка уходила на север. Не на юго-восток — туда, где Раменское — а на север. Дмитровское направление.
Я сел на табурет у вешалки. Пальто Натальи ещё пахло её духами. Она покупала одни и те же — недорогие, с ноткой розы. Я всегда знал их запах.
Точка остановилась. Посёлок Луговой. Я не знал такого посёлка.
Я не ревнивый человек. Никогда не был. Никогда не проверял её телефон, не считал часы, не устраивал сцен. Я думал, что это и есть доверие — не задавать лишних вопросов.
Взял ключи.
Спустился к машине — старая «Лада Гранта», уже восемь лет езжу. Сел. Поставил адрес в навигатор. Поехал.
Дорога заняла час сорок — пробки на выезде из Москвы рассосались только к Химкам. За окном шла весна, настоящая, майская — берёзы уже зелёные, небо чистое. Я не замечал ни берёз, ни неба.
Я думал о том, что, наверное, ошибаюсь. Что сейчас приеду, увижу что-то простое и понятное — ну, встреча с подругой, ну, не сказала, чтобы не объяснять. Бывает. Люди иногда не говорят про какие-то мелочи.
Но семь лет — это не мелочь.
Я пересчитал в уме. Первый раз она поехала «к маме на майские» в две тысячи восемнадцатом. Потом каждый год. Иногда ещё осенью — раз в год, на три дня, «помочь закрыть сезон». Я никогда не ездил с ней — она говорила, что хочет побыть с мамой вдвоём, по-женски. Я понимал. Не настаивал.
Навигатор сказал: «Через двести метров поворот направо».
Дорога стала уже. Лесополоса с двух сторон, потом редкие дома. Посёлок выглядел тихо и обычно — заборы, яблони в цвету, калитки. Я остановился у дома с синей крышей — геолокация стояла здесь.
Серая «Ока» стояла у забора. Я не знал эту машину.
Она вышла из калитки через несколько минут — видимо, увидела мою машину.
Лицо у неё было белое. Не испуганное — именно белое, как бумага. Она смотрела на меня и молчала.
Я вышел из машины. Берёза рядом с забором была в пушистых серёжках. Где-то в доме играло радио — тихо, невнятно, что-то старое. Земля под ногами была чуть влажная после вчерашнего дождя. Я чувствовал это даже через подошву кроссовок — мягко, по-весеннему.
Подумал: надо было взять куртку потеплее. Апрельское солнце только кажется тёплым.
Потом подумал: зачем я думаю о куртке.
Мы стояли напротив друг друга. Метра три между нами. Она держала в руках чашку с чаем — зачем-то взяла с собой, когда выходила. Чай дымился.
— Лёша, — сказала она.
Я не ответил.
— Я не могла тебе сказать, — произнесла она тихо. — Ты бы не понял.
Не объяснив — что именно.
Я смотрел на чашку в её руках. Белая, с синим цветочком. Чужая. Значит, здесь есть посуда. Значит, здесь давно всё своё.
— Сколько лет? — спросил я.
Она не ответила сразу. Смотрела куда-то мимо меня.
— Семь, — сказала она наконец.
Семь лет.
Я посчитал в голове — автоматически, как считают цифры, когда больше нечем заняться. Семь лет назад мне было тридцать восемь. Мы отмечали десятилетие нашей свадьбы. Я подарил ей кольцо — белое золото, она давно хотела. Она плакала от радости. Я думал, что от радости.
Я сел обратно в машину. Не хлопал дверью. Просто сел.
Наталья стояла у калитки — я видел её в зеркале заднего вида. Она не двигалась. Чашка с чаем была у неё в руках. Пар уже не шёл — остыла.
Я включил навигатор. Нажал «домой». Поехал.
Дорогу обратно я почти не помню. Помню, что на Дмитровском была пробка у светофора — долго стоял. Помню, что по радио говорили про погоду на выходные. Помню, что ничего не чувствовал. Совсем.
Дома я снял ботинки. Прошёл на кухню. Поставил чайник — машинально, по привычке. Пока закипал, смотрел в окно на двор. Дети гоняли мяч у гаражей. Сосед с четвёртого этажа выгуливал рыжего пса.
Потом чайник выключился.
Я не заварил чай. Просто стоял.
Она позвонила вечером. Я не взял трубку. Потом написала: «Лёша, нам надо поговорить. Я объясню.» Я прочитал. Телефон положил экраном вниз.
Семнадцать лет. Я думал, что знаю её насквозь.
И теперь я один. Совсем.
Он поступил правильно — приехал и увидел сам? Или лучше было не знать?
