В апреле он снова сказал это.
Мы стояли у окна — я и Артём. За стеклом таял снег, на ветках набухали почки, воздух пах сыростью и чем-то свежим, что всегда хочется назвать надеждой. Я смотрела на эти почки и думала: вот сейчас. Сейчас он скажет что-то другое.
— Ну мы же ещё успеем, — сказал он и потянулся к чашке. — Нам торопиться некуда.
Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на то, как он отхлёбывает кофе, смотрит в телефон. И поняла. Не сразу, но поняла — это не про нас. Это про него одного. Мы никуда не торопимся. Он никуда не торопится. А я уже восемь лет жду, когда начнётся та жизнь, которую он обещал.
Восемь вёсен.
Каждый раз одно и то же: вот весной займёмся ремонтом. Вот летом поедем в отпуск. Вот осенью поговорим насчёт детей. Вот к Новому году разберёмся. Я кивала, верила, ждала. Я научилась жить в будущем времени — в том «потом», которое никогда не наступало.
А пока шли эти годы, я варила борщ, ходила на работу, перекладывала наши совместные мечты с полки на полку. Ремонт так и не начался. В Турции мы были один раз, в 2019-м, и то потому что подруга Оля позвала в складчину — неловко было отказываться. О детях мы говорили дважды: оба раза он сказал «успеем» и ушёл смотреть футбол.
Но тогда, у окна, в апреле, что-то во мне сдвинулось.
Я ещё не знала, что через три месяца уйду. Я не знала, что это было последнее «успеем», которое я услышу от него. Я просто стояла и смотрела на почки за стеклом — и впервые за долгое время думала не о нём.
Я думала о себе.
Мы познакомились в сентябре, когда мне было тридцать один. Артём работал в соседнем отделе — проектировщик, спокойный, немногословный. Коллеги говорили про него: надёжный. Я тогда только рассталась с Кириллом — тем, что всё решал за двоих и никогда не спрашивал. Казалось, что надёжный тихоня — это именно то, что нужно.
На первом свидании он сказал: я человек неторопливый. Я любую вещь делаю обстоятельно. Мне это понравилось. Я решила, что неторопливость — это ответственность. Что он не будет пороть горячку, не будет бросаться словами. Что если он скажет «сделаем» — значит, точно сделает.
Я переехала к нему на второй год. Квартира была его — двушка на Бутырской, пятый этаж, без лифта, с косым подоконником на кухне. Я поставила там горшок с фикусом и подумала: это теперь моё.
Первые два года были нормальными. Может, даже хорошими. Он не ссорился по пустякам, не пил, приходил домой вовремя. Мне казалось, что я наконец нашла человека, с которым спокойно. Просто спокойно.
Но потом я начала замечать — не сразу, не вдруг, а медленно, как замечают, что фикус перестал расти. Что разговоры у нас всегда об одном и том же. Что когда я говорю «давай съездим» или «давай попробуем», он смотрит в сторону и говорит: «Успеем. Не сейчас. Вот весной».
Я замечала. Но продолжала ждать весны.
В июне мы поехали на дачу к его родителям. Артём за рулём, я смотрю в окно. Подмосковье, пробки на Горьковском шоссе, жара, музыка в машине — та самая, которую он слушает последние пять лет и никогда не меняет. За полтора часа мы почти не разговаривали.
На даче было душно. Его мать Галина Петровна накрыла на стол, его отец Виктор Сергеевич сидел под яблоней с газетой. Я помогала резать салат. Всё было как обычно — правильно, мирно, немного скучно.
За обедом Галина Петровна спросила:
— Ну когда уже детишек ждать? Вам же пора давно.
Артём усмехнулся.
— Мам, успеем.
Я положила вилку.
— Вам уже не по двадцать лет, — сказала Галина Петровна, глядя на меня.
— Мне тридцать девять, — сказала я.
Артём поднял глаза. Посмотрел на меня с лёгким удивлением, как будто я сказала что-то неожиданное. Потом снова взялся за еду.
— Ну вот видишь, — сказал он. — Тем более успеем. Ты ещё молодая.
Я молчала. Ела борщ. За окном было лето — самое настоящее, то самое, которое мы каждый раз собирались провести в путешествии. Артём доедал котлету. Его отец перелистывал газету. Галина Петровна убирала со стола.
Я думала: мне тридцать девять лет. Следующей весне, которую он обещает, я скажу «успеем» уже с другим лицом.
После обеда Артём пошёл помочь отцу с забором. Я осталась на веранде. Взяла телефон, открыла переписку с Олей — просто так, потому что не знала чем заняться. И случайно увидела выше: скрин, который Оля прислала мне в январе. Она тогда написала: «Вик, посмотри, что твой написал в общем чате на работе, мне переслали».
Я открыла. Артём отвечал кому-то из коллег, которые звали его на корпоратив в Питер.
«Не смогу, жена не пустит. У нас всё строго».
Жена не пустит.
Я смотрела на эти слова. В январе я промотала скрин, не придала значения — решила, что он просто не хотел ехать и нашёл предлог. Но сейчас, на даче, после этого «успеем», я перечитала и поняла: он не откладывал жизнь. Он просто жил. Без меня. Там, где мне места не было — в Питере с коллегами, в планах, в будущем. А рядом со мной он только ждал, пока я перестану требовать.
Вернулся Артём. Сел в кресло, взял телефон.
— Поедем скоро? — спросила я.
— Да, — сказал он. — Ещё немного посидим.
Я кивнула.
В июле мы гуляли в парке — Артём предложил сам, что было редкостью. Воскресенье, утро, тополиный пух плыл в воздухе. Мы шли по аллее, мимо скамеек, мимо мальчика с самокатом, мимо женщины с коляской.
Я смотрела на эту женщину. На коляску. На то, как она покачивает её одной рукой и смотрит в телефон — привычно, устало, живо.
Запах тополиного пуха был острым. Почти сладким. Я вдыхала его и думала о том, что мне тридцать девять лет и я хожу по этому парку уже восемь лет и ничего не изменилось.
— Артём, — сказала я. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он посмотрел на меня спокойно.
— Я ухожу.
Он остановился. Где-то сзади кричали дети. Тополиный пух садился на плечи, на скамейки, на асфальт. Я смотрела на него и чувствовала, как у меня ровно и тихо бьётся сердце. Не быстрее обычного. Просто ровно.
— В смысле? — сказал он.
— Ухожу от тебя. Собираю вещи на этой неделе.
Он медленно моргнул. Потом потёр лоб.
— Вика. Мы можем поговорить.
— Мы разговариваем восемь лет, — сказала я. — Ты говоришь «успеем». Я жду. Всё.
Пауза. Мимо прошла пожилая пара — они держались за руки и не смотрели на нас. Я думала: вот они торопились когда-то. Или не торопились, но шли вместе, в одном направлении.
— Ты из-за детей? — спросил Артём.
— Нет, — сказала я. — Я из-за себя.
Он замолчал. Смотрел куда-то за моё плечо. Я видела, как он ищет слова — те привычные слова, которые всегда работали. «Успеем». «Не сейчас». «Давай потом».
Но я уже не ждала.
Я собрала вещи в пятницу. Четыре сумки и фикус в горшке — тот самый, с косого подоконника. Артём не помогал. Он сидел на кухне и смотрел в телефон, изредка бросал что-то про «не горячись» и «давай подождём до осени». Я не отвечала.
Такси пришло в семь утра. Водитель помог затащить сумки. Фикус поставила на заднее сиденье — он был большой, почти касался потолка.
Сейчас я снимаю комнату у метро Войковская. Восемнадцать тысяч в месяц — дорого, но своя. По утрам варю кофе сама, выбираю какой. Ем когда хочу. На прошлой неделе купила билет в Батуми — на август, на две недели, одна. Первый раз за восемь лет я куплю билет, не спрашивая «а ты как?»
Иногда думаю: может, я торопилась? Может, он бы изменился?
Нет. Я думаю правильным словом был не «торопилась». Правильное слово — «ждала». Слишком долго, слишком терпеливо, слишком в ущерб себе.
В августе в Батуми будет тепло. Я буду сидеть у моря — одна, с книжкой — и никто не скажет мне «успеем».
Фикус, кстати, пустил новый листок. Первый за три года.
Я решила, что это хороший знак.
