Телефон лежал на подоконнике.
Марина звонила уже третий раз подряд. Я смотрела на экран, на её имя, на маленькую фотографию, которую она сама поставила три года назад — смеётся, голова откинута назад. Хорошая фотография. Красивая у меня дочь.
Я не взяла трубку.
Это было странно — так же странно, как первый раз снять обручальное кольцо. Рука знает что делать, а ты вдруг не делаешь. Просто смотришь. Ждёшь, пока само пройдёт.
Телефон замолчал. Потом снова зазвонил. Теперь уже Роман.
Я убрала его в ящик стола и пошла на кухню ставить чайник.
Чайник закипел. Я заварила чай — тот самый, с чабрецом, который Марина привезла два года назад из Краснодара. Привезла и положила на полку. Сказала: это тебе полезно, мама. И уехала. Я тогда ещё подумала: хорошая девочка. Помнит.
Я пила чай и смотрела в окно.
Двор был пустой — середина буднего дня, все на работе. Только бабушка с коляской медленно шла по дорожке. Останавливалась, заглядывала под капор, шла дальше.
Телефон в ящике молчал.
Я знала, что они позвонят ещё. Или приедут. Наверное, приедут — тут недалеко, Роман живёт в двадцати минутах езды. Марина чуть дальше, но у неё машина.
Я допила чай. Поставила кружку в раковину.
За шестьдесят восемь лет я ни разу не взяла трубку, когда звонили дети. Ни разу. Даже когда было плохо. Даже когда не хотела говорить. Даже после того разговора с Мариной три года назад — того самого, про квартиру.
Но сегодня — не взяла.
И стояла у раковины, держала кружку под краном, и думала: интересно, чего они испугались?
Три недели назад Роман позвонил в воскресенье вечером.
Я как раз смотрела телевизор — не смотрела, скорее просто не выключала. Привычка. В квартире тихо, а когда телевизор — не так слышно, что тихо.
— Мам, привет. Ты как?
— Хорошо, — сказала я. — Чай пью.
Пауза. Я уже знала, что будет дальше. Не угадывала — знала. Как знаешь, что после «ты как» и паузы — следует то, ради чего позвонили.
— Мам, тут такое дело. У Алины курсы, понимаешь, она хочет на дизайн переучиться. Перспективно, в общем. Но сейчас немного не хватает. Если бы ты могла…
Алина — это его жена. Хорошая девочка, я не говорю плохого. Просто третьи курсы за четыре года.
— Сколько? — спросила я.
— Сорок тысяч. Мам, мы вернём, просто сейчас…
— Хорошо, — сказала я. — Завтра переведу.
— Ты лучшая, — сказал Роман. И повесил трубку.
Телевизор бормотал что-то про погоду на следующей неделе. Я сидела и думала: он не спросил, есть ли у меня эти деньги. Не потому что жестокий — просто никогда не думал, что может не быть. Я всегда переводила. Сорок, двадцать, шестьдесят. Однажды сто двадцать — когда Марина затеяла ремонт в детской.
Я перевела. Конечно перевела.
А через две недели Марина написала сообщение: «Мам, привет, как ты? Кстати, тут такая ситуация…»
Я помню, как это начиналось.
Они были маленькими — Марина в третьем классе, Роман в первом. Муж ещё был жив. Я работала в бухгалтерии на заводе, вставала в шесть, возвращалась в семь. Варила ужин. Проверяла уроки. Стирала по ночам, когда все спали.
Потом мужа не стало. Дети выросли. Я продолжала работать — уже дольше, до шестидесяти трёх. Вышла на пенсию три года назад. Пенсия хорошая, по советским меркам — двадцать одна тысяча.
Когда Роман просил сорок — я отдавала из накоплений.
Накопления таяли тихо, как снег в марте. Я не говорила об этом детям. Зачем? Они отдадут. Они же говорят — отдадут.
В тот вечер, когда Марина написала про «такую ситуацию», я долго смотрела на телефон. Потом написала: «Позвони, поговорим».
Она позвонила через три дня.
— Мам, ты не обиделась?
— Нет, — сказала я. — Расскажи.
— Понимаешь, Кирилл сейчас в сложной ситуации с работой. Временно. И мы хотели бы съездить в Турцию в августе — просто чтобы отдохнуть, перезагрузиться. Если бы ты могла…
— Сколько? — спросила я.
— Восемьдесят. На двоих. Мам, мы летом же не ездили никуда…
Я молчала.
— Мам? Ты здесь?
— Здесь, — сказала я. — Мариночка, я подумаю.
Она немного удивилась. Обычно я не думала — просто говорила да.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Ты позвонишь?
— Позвоню.
Я не позвонила. Три дня ходила по квартире и думала об одном: когда они последний раз приехали просто так? Не за деньгами — просто так. Попить чай. Посидеть.
Я смотрела на полку в зале. Там стояли фотографии: Марина в первом классе с бантами. Роман на даче, лет семи, держит здоровенный огурец и смеётся. Свадьба Марины. Свадьба Романа. Внуки — их я видела в последний раз в январе, на Новый год, они приехали на полтора часа.
На верхней полке — жестяная коробка из-под монпансье. Старая, с облупившимися цветочками. В ней лежали квитанции. Я не знаю зачем — просто складывала туда всё подряд, такая привычка с советских времён.
Я открыла коробку. Нашла старую квитанцию из сберкассы — девяносто пятый год, снятие наличных. Тогда снимала на школьную форму Марине. Форму выбирали вместе, она очень хотела с белым воротничком.
Я закрыла коробку.
Восемьдесят тысяч на Турцию у меня не было. Если честно — почти совсем не было. После Роминых сорока на счету оставалось тридцать две тысячи. Это на всё: на лекарства, на квартплату, на продукты.
Вот тогда я и поняла кое-что.
Поняла не со злостью — со странным спокойствием, как будто наконец назвала вслух то, что знала давно. Они не плохие дети. Они просто никогда не думали, что у меня может не быть. Я всегда давала — значит, всегда есть. Логично, если подумать. Я сама их так научила.
Может, это и была моя ошибка. Не то, что давала — а то, что никогда не говорила как оно есть на самом деле. Говорила «хорошо» и «переведу». Им было удобно не спрашивать. Мне было удобно не отвечать.
Марине я так и не позвонила.
Они приехали через час после того, как я убрала телефон в ящик.
Я услышала, как хлопнула дверь подъезда. Потом лифт — в нашем доме лифт гудит особенно, я научилась различать этажи по звуку. Девятый — это ко мне.
Звонок в дверь.
Я не торопилась. Вытерла руки о полотенце, повесила его обратно на крючок — тот самый, с облупившейся краской, который Роман обещал поменять ещё в прошлом году. Прошла по коридору.
Из-за двери пахло её духами. Марина всегда пользуется одними и теми же — «Chanel No5», я подарила ей на сорокалетие. Дорогие духи.
Я открыла дверь.
Они стояли оба. Марина чуть впереди, Роман за ней, немного сбоку — как в детстве, когда приходили признаваться в какой-нибудь провинности. Марина тогда всегда выходила вперёд.
На лице у Марины было выражение, которое я хорошо знала: брови сдвинуты, губы поджаты, взгляд одновременно испуганный и готовый обидеться.
— Мам, — сказала она. — Ты не брала трубку. Мы испугались.
Я смотрела на неё.
За окном в конце коридора садилось солнце — низкое, октябрьское, длинные тени по полу. Где-то внизу во дворе играл ребёнок, кричал что-то весёлое. Обычный вечер.
— Чего испугались? — спросила я.
Марина открыла рот. Закрыла.
Роман кашлянул. Переступил с ноги на ногу.
Ответа не было.
Я смотрела на них и думала о странном: у Марины была расстёгнута верхняя пуговица пальто. Серое пальто, хорошее — в прошлом году, кажется, купила. Она всегда торопится, никогда не застёгивается до конца. Я сколько раз говорила ей в детстве: застегнись, простудишься. Она не слушала. Вот и сейчас — примчалась, пуговица болтается.
Роман выглядел усталым. Под глазами — тени. Сорок один год, а уже такие тени.
Мой сын.
Моя дочь.
— Заходите, — сказала я наконец. — Чайник поставлю.
Мы пили чай молча минут пять.
Роман смотрел в кружку. Марина смотрела на меня, потом в окно, потом снова на меня. Она всегда так делает, когда не знает с чего начать.
— Мам, — сказала она наконец. — Ты обиделась.
— Нет, — сказала я.
— Тогда почему…
— Мариночка. — Я поставила кружку на стол. — Я не обиделась. Я просто не взяла трубку.
Она замолчала.
Роман поднял голову.
— Мам, — сказал он тихо. — Мы что, правда только за деньгами звоним?
Я не ответила. Не потому что хотела наказать — просто ответ они знали сами. Умные дети. Хорошие дети. Просто привыкшие.
За окном уже совсем стемнело. Я смотрела на них и думала: вот они сидят, взрослые, с усталыми лицами, со своими жизнями, в которых мне нет места кроме как в роли скорой помощи. И я сама позволила этому случиться. Год за годом, звонок за звонком.
На подоконнике стоял горшок с геранью — старый, треснутый, я давно собиралась купить новый. Геранью мне ещё мама занималась. Вынесла отросток с её похорон, лет тридцать уже стоит на этом окне.
Марина вдруг тоже посмотрела на герань.
— Она цветёт, — сказала тихо.
— Цветёт, — согласилась я.
Мы помолчали ещё. Потом Роман встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо. Просто положил — ничего не сказал.
Марина вытерла глаза. Отвернулась к окну, чтобы я не видела. Я видела.
Они уехали поздно. Помыли за собой кружки — чего не делали, наверное, лет двадцать. Роман в коридоре долго обувался, потом вдруг спросил:
— Мам, ты в следующее воскресенье свободна?
— Свободна, — сказала я.
— Мы приедем. С детьми. Просто так.
Просто так.
Я закрыла за ними дверь. Прислонилась к ней спиной.
В квартире снова было тихо. Но как-то иначе — не та тишина, что бывает когда один, а та, что бывает после.
На подоконнике красная герань.
Мамина.
Лидия поступила правильно или всё-таки перегнула — молчать и не брать трубку у взрослых детей?
