Замок на двери мастерской был чужой.
Я стоял и смотрел на него минуты три. Новый, блестящий, с круглой дужкой — такие вешают, когда хотят сказать: сюда больше нельзя. Я провёл рукой по металлу. Холодный. Сергей Иванович никогда не вешал замок на эту дверь. Говорил: «Зачем? Воровать тут нечего, только работа».
Прошло четыре месяца с его похорон.
Мы с тестем строгали, пилили, клеили в этой мастерской двенадцать лет. Он научил меня читать дерево — проводить пальцем по волокну и понимать, куда оно пойдёт, где сломается, где выдержит. Я приходил сюда по выходным, иногда в будни после работы. Анна называла это «твоей пещерой». Говорила без злобы — просто так. Я думал, она понимает.
Сергей Иванович умер в феврале. Инсульт, быстро. Завещание он составил год назад — мастерская и все инструменты отходили мне. Отдельной строкой. Нотариус зачитал спокойно, как читают про мебель и посуду.
Анна тогда ничего не сказала. Просто смотрела в окно.
А через три недели я получил повестку.
Иск о разделе совместно нажитого имущества. Мастерская плюс инструменты — оценочная стоимость восемьсот сорок тысяч рублей. Истец — Анна Сергеевна, моя жена. Дочь человека, который это всё построил своими руками.
Я перечитал документ раза четыре. Думал, что ошибаюсь. Что там написано что-то другое, что я неправильно понимаю. Но слова не менялись.
Адвокат сказал коротко: «Шансы невысокие. Формально — нажито в браке».
Но тогда я ещё не слышал, что Анна скажет нотариусу. Это было потом.
Мастерскую Сергей Иванович построил сам — ещё в девяностых, когда купил этот участок на краю посёлка. Небольшая, метров двадцать пять, с одним окном под потолком и верстаком вдоль левой стены. Пахло там всегда одинаково: стружкой, олифой и чем-то ещё — тяжёлым, деревянным, живым.
Мы познакомились с Аней, когда мне было двадцать восемь. Она привела меня на дачу через полгода. Сергей Иванович вышел из мастерской — в опилках, с рубанком в руке — и протянул ладонь. Крепкую, шершавую. Сказал: «Максим? Слышал про тебя. Пойдём, покажу что к чему».
Аня тогда засмеялась и ушла к матери на веранду.
Мы провели в мастерской три часа. Он показывал стамески, объяснял разницу между сосной и дубом, дал подержать японский рубанок — «попробуй, чувствуешь разницу?». Я чувствовал. Что-то щёлкнуло. Я вернулся через неделю. Потом ещё раз. Потом это стало привычкой — каждую субботу, с утра.
Сергей Иванович никогда не говорил много. Работали рядом, иногда молча по два часа. Это не было неловко. Это было правильно.
Когда мы с Аней поженились, тесть сделал нам на свадьбу стол — дубовый, на восемь персон. Месяц делал. Я тогда уже помогал — шлифовал ножки, покрывал лаком. Аня сказала: «Красиво». Потом добавила: «Только куда мы его поставим, у нас же двушка».
Нотариальная контора находилась в районном центре, на третьем этаже серой пятиэтажки. Лифта там не было. Я поднимался по лестнице и слышал, как Анна впереди разговаривает по телефону — тихо, быстро. Увидела меня, убрала телефон в сумку.
— Мама тоже хотела прийти, — сказала она. — Я отговорила.
— Зачем?
— Чтобы без лишнего шума.
Я не ответил. Мы вошли в приёмную. Пластиковые стулья вдоль стены, кулер с водой в углу, запах бумаги и чего-то казённого. Секретарша попросила подождать пятнадцать минут. Мы сели рядом и не разговаривали.
Я смотрел на Анину руку. Обручальное кольцо — то самое, которое мы выбирали в ювелирном у метро Таганская. Она тогда долго выбирала, примеряла пять штук. Остановилась на простом, без камня. Сказала: «Мне не нужно лишнего».
— Аня, — сказал я. — Ещё не поздно.
— Поздно, Максим.
— Это мастерская твоего отца.
Она посмотрела в сторону окна.
— Это наше совместно нажитое имущество. Так говорит закон.
— Мы туда ходили вместе двенадцать лет.
— Ты ходил. Я приезжала на шашлыки.
Голос у неё был ровный. Без злости, без слёз. Именно это было страшнее всего — что ровный.
Нас позвали. Кабинет был небольшой — стол, три стула, стопки папок. Нотариус, женщина лет пятидесяти, в очках на цепочке, разложила бумаги и начала зачитывать что-то про порядок оспаривания завещания.
Я слушал вполуха. Смотрел на Анины руки — они лежали на коленях, спокойно, как у человека в поликлинике.
— Ваша позиция, — сказала нотариус, обращаясь к Анне, — состоит в том, что имущество является совместно нажитым?
— Да, — ответила Анна. — Мастерская построена в период брака. Инструменты приобретались в тот же период.
— Часть инструментов была до нашей свадьбы, — сказал я. — Рубанок тестя — ему лет тридцать.
— Это ещё нужно доказать.
Нотариус что-то записала.
— Ваш тесть, — снова обратилась она к Анне, — указал в завещании конкретную причину. Совместный труд на протяжении длительного времени.
Анна чуть качнула головой.
— Папа просто сентиментальничал, — сказала она спокойно. — Максим туда ходил поиграться.
Нотариус подняла взгляд.
Я сидел напротив. Слышал каждое слово.
Поиграться.
Двенадцать лет. Каждую субботу. Руки в опилках, спина от верстака. Первый табурет, который я сделал сам, — Сергей Иванович тогда хлопнул меня по плечу и сказал: «Теперь ты столяр». Я был счастлив как мальчишка. Мне тогда было тридцать два года.
Поиграться.
Я не сказал ничего. Просто смотрел на неё. Она не отвела взгляд.
Суд был в ноябре. Облачно, мелкий дождь, лужи у входа в здание. Я приехал на двадцать минут раньше, стоял на улице и курил — хотя бросил три года назад. Купил пачку по дороге. Просто чтобы куда-то девать руки.
Светлана Петровна, тёща, пришла с Аней. Кивнула мне — сухо, как кивают незнакомым людям в лифте.
В зале было холодно. Батареи грели плохо, из щели под окном тянуло. Я смотрел на свои руки, лежащие на столе. Костяшки — в мелких царапинах, как всегда. Последний раз работал в мастерской за неделю до замка. Делал полку для прихожей. Сергей Иванович умер, а заказы у меня остались.
Судья зачитывала что-то монотонно. Слова доходили с задержкой — «нажитое в период брака», «рыночная оценка», «раздел в равных долях».
Я думал о том, как тесть учил меня точить стамески. Брал мою руку, показывал угол — вот так, видишь? Не давить, а вести. Я долго не мог понять разницу. Он терпеливо объяснял, снова и снова.
За окном проехала машина. Шелест шин по мокрому асфальту. Потом тишина.
Адвокат со стороны Анны говорил про рыночную стоимость, про сроки. Анна сидела прямо, смотрела на судью. Светлана Петровна рядом промокала платком угол рта — не от слёз, просто нервно.
Я поймал себя на том, что смотрю на трещину в штукатурке над головой судьи. Длинная, от угла к окну. Я подумал: если бы я брал этот потолок — надо было сначала выровнять основание. Без этого любая штукатурка пойдёт. Это Сергей Иванович говорил — про стены, про полы, про людей. «Основание сначала, Максим. Всё остальное потом».
Судья объявила решение.
Мастерская подлежит продаже. Вырученные средства — раздел в равных долях.
— Вы поняли решение? — спросила судья.
— Да, — сказал я.
Голос сел. Одно слово — а голос сел.
Анна взяла сумку, встала. Светлана Петровна что-то шепнула ей на ухо. Они вышли первыми. Анна не оглянулась.
Я остался сидеть ещё минуты три. В зале убирали бумаги, секретарь гасила компьютер. На улице шумел дождь.
Покупатель нашёлся быстро. Мастерскую осмотрели в декабре, сделку закрыли до Нового года. Риелтор прислал мне реквизиты — перечислили мою долю на карту. Четыреста девятнадцать тысяч рублей.
Я не снимал их три недели.
В январе я приехал на участок последний раз. Просто так — незачем было, новые хозяева уже всё переоформили. Остановился у забора. Мастерскую не снесли — она стояла на месте. Только дверь перекрасили. Была зелёная, стала синяя. В окне под потолком горел свет.
Я стоял минут десять. Замёрз, но не уходил.
Думал про японский рубанок — куда он делся теперь? Продали вместе с остальным. Инструментам Сергея Ивановича было сорок лет. Некоторые он привёз ещё от своего отца. Я знал про каждый — что за история, где купил, на каком проекте впервые попробовал. Новые хозяева этого не знают. Для них это просто инструменты.
Мы с Анной развелись в феврале. Без скандала, без крика — просто подписали бумаги. Она уехала к матери. Я остался в нашей квартире — точнее, снял комнату в соседнем доме, пока идёт раздел. Квартира тоже общая. Там тоже будет суд, наверное.
Четыреста девятнадцать тысяч я в итоге потратил на инструменты. Не такие, как у Сергея Ивановича — новые, другие. Снял угол в столярке на окраине, плачу за аренду верстака. По выходным прихожу туда и работаю.
Это не то. Но другого Сергея Ивановича у меня не будет.
И другой мастерской — тоже.
Дверь там была зелёная. Теперь синяя.
Я её больше не открою.
Он поступил правильно или всё-таки нужно было бороться до конца? А если бы тесть оформил всё при жизни — это что-то изменило бы?
