Двадцать лет прошло. А я всё помню запах того борща.
Не своего — чужого. Валентина варила его каждое воскресенье и привозила в кастрюле прямо к нам. Без звонка. Просто открывала дверь своим ключом — Серёжа ей дал, не спросив меня, — ставила кастрюлю на плиту и начинала переставлять тарелки в шкафу.
— Ирочка, у тебя тут всё неправильно. Глубокие — вот сюда. Мелкие — наверх.
Я стояла у окна и молчала.
Я думала — притрётся. Привыкнет. Увидит, что я стараюсь, и отступит. Так говорила мама: «Терпи, Ира. Все через это проходят. Со временем наладится».
Я верила маме. Я вообще тогда многому верила.
Первый муж — Сергей. Мы поженились, когда мне был двадцать один. Он был красивый, весёлый, умел смешить. На втором свидании принёс мне охапку хризантем — жёлтых, огромных, нести неудобно, но он нёс и смеялся. Я любила его по-настоящему — так, как любят в двадцать один, когда ещё не понимаешь, что любовь без уважения — просто слово.
Валентина появилась на третий день после свадьбы.
— Серёженька, у вас тут совсем голо. Я привезу занавески.
Занавески были в мелкий цветочек. Коричнево-бежевые. Я ненавидела их пять лет.
Она приходила каждые выходные. Иногда в будни — «просто мимо проезжала». Проверяла холодильник, комментировала мою готовку, объясняла, как правильно стирать Серёжины рубашки. Однажды при мне позвонила ему на работу и сказала: «Твоя жена купила не то масло, скажи ей, какое нужно».
Вечером Серёжа мягко объяснял:
— Ну мам такая. Она же не со зла.
— Сергей, она зашла без звонка, пока я была в душе.
— Ну она же своя. Чего стесняться.
Я не знала, как объяснить, что «своя» — это я. Что я — его жена, а не она. Что эта квартира — наша, а не её.
Я думала — он изменится. Поймёт. Встанет между мной и ею.
Не встал. Ни разу за пять лет.
Когда Маше было три года, я подала на развод. Серёжа сначала удивился, потом обиделся, потом сказал, что я разрушаю семью. Валентина пришла ко мне лично — без сына. Сидела на кухне, пила чай и говорила спокойно, почти ласково:
— Ты пожалеешь. Хорошего мужа не найдёшь. Таких, как Серёженька, больше нет.
Я не ответила. Налила ей ещё чаю. Довела до двери.
Закрыла замок.
И первый раз за пять лет подышала в собственной квартире.
* * *
Одна с маленьким ребёнком — это совсем другая усталость. Не та, от которой спишь. Та, от которой просыпаешься в три ночи и смотришь в потолок.
Маша болела часто — у неё были уши. Я возила её по врачам, работала бухгалтером, забирала из садика, опять работала, по вечерам проверяла накладные и засыпала прямо за столом. Алименты Серёжа платил исправно, но их не хватало ни на что. Мама помогала, когда могла — сидела с Машей по выходным, чтобы я хоть немного отдышалась.
Я не жалела. Но и не была счастлива. Просто жила.
Олег появился, когда Маше было шесть.
Тихий, интеллигентный. Инженер. Читал книги, разговаривал со мной как со взрослой — не объяснял, а спрашивал. Интересовался мнением. Смотрел так, будто я что-то значу.
Я ожила рядом с ним. Правда ожила.
Его мать — Людмила — была полной противоположностью Валентине. Никогда не приходила без звонка. Никогда не переставляла тарелки. Никогда не повышала голос. Сидела за столом прямо, говорила негромко, улыбалась — всегда вежливо, чуть больше, чем нужно.
Я думала: вот это другое. Вот это — нормально.
Она просто смотрела. На меня — так, как смотрят на что-то временное.
Я не сразу это поняла. Сначала мне казалось — просто характер такой. Сдержанная, воспитанная. Бывает.
Но потом начала замечать мелочи. Как при мне хвалила Машу — правильно, тепло, — а потом добавляла: «Умная девочка. В папу, наверное». Маша её папы почти не знала, но Людмила это уточнять не торопилась.
Как спрашивала об Олеге — обязательно напрямую, минуя меня. «Олежек, ты хорошо выглядишь, похудел?» — будто я не за этим же столом.
Как однажды за ужином, когда я вышла принести чай, что-то сказала сыну. Я не слышала что. Только потом поняла — по тому, как изменился Олег.
Не сразу. Постепенно.
Сначала стал реже брать трубку. Потом начал задерживаться — «помочь с сантехникой», «забрать что-то». Потом однажды за ужином сказал, глядя в тарелку:
— Людмила Петровна считает, что Машу надо перевести в частную школу.
— Олег. Маша — моя дочь. Её мнение здесь не главное.
— Она же хочет лучшего.
— Для кого лучшего?
Он не ответил. Налил себе воды. Встал. Ушёл в другую комнату.
Разговор закончился, не начавшись.
Я думала, что тихие — безопаснее. Что раз нет скандалов — нет и проблемы. Что с таким можно договориться. Что молчание — это ещё не приговор.
Ошиблась.
Людмила разрушила второй брак без единого крика. Просто однажды Олег пришёл домой и сказал, что нам надо поговорить. Я уже знала, что он скажет. По рукам — сцеплены, белые косточки. По тому, что смотрел мимо.
Маша сидела в своей комнате, делала уроки. Ей было девять лет.
Я вышла на кухню, закрыла дверь и спросила тихо:
— Это она?
— Ира, ты всё усложняешь.
— Это она тебе сказала уйти?
Он молчал.
Вот и ответ.
* * *
После второго развода я долго не верила никому. Не специально — просто не получалось. Смотрела на мужчин и первым делом думала: а где его мать? Какая она? Умеет ли он говорить ей «нет»?
Это звучит некрасиво. Но я уже два раза прошла школу, где меня не спрашивали.
Маша выросла. Хорошая девочка, упрямая — в меня. В двадцать два уехала в Питер, нашла работу, звонит по воскресеньям. Смотрит на меня внимательно, когда приезжает — наверное, помнит больше, чем говорит.
Я жила одна. Ходила на работу, возвращалась, готовила на одну порцию. Иногда встречалась с подругами. Это была не депрессия — просто такая жизнь. Тихая. Без ожиданий.
Андрея встретила случайно. Общие знакомые позвали на день рождения — я почти не пошла, устала, но Светка уговорила. Он стоял у окна с бокалом и выглядел так же, как я — немного лишним на чужом празднике.
Разговорились про книги. Оказалось — читает то же самое. Тоже разведён. Тоже один. Дочь взрослая, живёт отдельно.
Я не торопилась. Мы встречались больше года, прежде чем я согласилась переехать.
И всё это время я смотрела. Как он говорит о матери — уважительно, но спокойно. Как реагирует, когда она звонит — берёт трубку, разговаривает, кладёт. Не бегает. Не оправдывается.
Однажды Галина позвонила при мне. Андрей поговорил минуты три. Потом сказал ровно, без раздражения:
— Мам, это не твоё решение. У меня есть жена.
Помолчал, послушал.
— Я понял. До свидания.
Положил трубку. Посмотрел на меня. Спросил, будем ли чай.
Я вышла на балкон и постояла там, глядя во двор.
Три слова. «У меня есть жена». Три слова, которые ни один из предыдущих так и не произнёс. За всё то время.
Голос сел. Я стояла и смотрела на чужой двор и думала — вот оно что. Вот как это должно быть устроено.
Я думала, что такие мужчины бывают только в кино.
* * *
Малышка родилась в прошлом году, в октябре.
Я не планировала. Узнала — и сначала испугалась. Мне было сорок шесть. Думала, что уже не для этого. Но Андрей сидел рядом, держал меня за руку и говорил: «Ира, это хорошо. Это очень хорошо». Так, что я поверила.
Он был у роддома всё время. Ходил под окнами, потому что внутрь не пускали. Когда принесли её — маленькую, красную, орущую — у него задрожали руки. Взрослый мужик, сорок девять лет, а руки дрожали. Держал и смотрел на неё так, что я отвернулась — не хотела плакать.
Приехали домой. На третий день он позвонил матери — при мне, не уходя в другую комнату.
Я слышала только его половину разговора:
— Мам, малышка дома, всё нормально… Нет, Ира устала, ей надо отдохнуть… Ну хочешь — приезжай… Нет, не надо деньги… Ладно, ладно, мам, договорились.
Пришёл ко мне. Сел на край кровати.
— Галина говорит, что вышлет деньги на домработницу. А приедет, когда ты сама позовёшь.
Я не поняла сразу. Переспросила:
— Что?
— Когда ты сама позовёшь. Она так сказала.
Я смотрела на него.
Потом на кроватку у окна. На малышку, которая спала, смешно сморщив нос. На пятно от солнца на полу.
Что-то сжалось в горле. Не плохое — давнее. Как будто что-то, что долго держала в кулаке, наконец разжала.
Приедет, когда я позову.
Я — когда я позову.
Господи.
Я думала — ну вот. Вот так и должно быть с самого начала. Просто вот так. Ничего особенного — просто нормально.
И сразу, в ту же секунду, поняла кое-что ещё.
* * *
Малышке сейчас почти год. Начинает вставать, держась за борта кроватки. Смотрит серьёзно, будто что-то решает. У неё Андреевы глаза — серые, спокойные.
Андрей хороший отец — неловкий, старательный, очень смешной с подгузниками. Встаёт ночью сам, говорит: «Ты кормишь — я всё остальное». Не потому что так договорились. Просто потому что сам так решил.
Галина прислала деньги как обещала и написала одно сообщение: «Буду рада познакомиться поближе, когда вы будете готовы. Не тороплю». Я ответила, что летом приедем сами. Она ответила смайликом — цветочком. Просто цветочком.
Маша приезжала в ноябре. Держала малышку и смотрела на неё долго, молча. Потом сказала:
— Мам, ты другая стала.
— Какая?
— Не знаю. Спокойная.
Я не ответила. Просто кивнула.
Всё хорошо. Правда хорошо.
Вот только ночью, когда малышка просыпается и я встаю её покачать, — стою у окна, смотрю во двор. Тихо. Фонари отражаются в лужах. За стеной у соседей что-то бурчит телевизор. Обычная ночь, обычный дом.
И я думаю о той девочке.
О той, которой было двадцать один. Которая стояла у окна с коричневыми занавесками и молчала. Которая верила: если терпеть — оценят. Если не конфликтовать — само наладится. Если быть достаточно хорошей женой — этого хватит.
Не хватило.
Двадцать лет. Два брака. Два человека, которые выбирали матерей вместо меня. И не считали это предательством — просто жили так, как умели.
Я на них не злюсь. Давно уже нет.
Но я думала, что терплю ради семьи. Ради детей. Ради любви.
Оказалось — я просто ждала. Ждала, пока кто-нибудь скажет три слова, которые должны были прозвучать с самого начала.
«У меня есть жена».
Малышка засыпает у меня на плече. Тёплая, маленькая. Пахнет молоком и детским кремом. Сопит тихо, по-своему.
Хорошо. По-настоящему хорошо.
Мне сорок семь лет. У меня наконец нормальная жизнь. Муж, который сказал матери «у меня есть жена». Свекровь, которая ждёт приглашения. Дочь, которая говорит, что я стала спокойной.
Всё то, что должно было быть с самого начала.
Я стою у окна в темноте. Держу малышку. Смотрю на фонари.
И думаю только об одном.
Двадцать лет — не вернуть.
Ни одного дня.
А вы бы терпели ради семьи — или ушли бы раньше? И кто виноват в таких историях больше — свекровь, которая не отпускает, или сын, который позволяет?
Если узнали себя — поставьте ❤️ и подпишитесь. Такие истории выходят каждую неделю.
