Восемь лет я была замужем за Димой.
Восемь лет 8 марта начиналось одинаково: он дарил мне тюльпаны — три штуки, потому что больше «дорого и нет смысла» — и к обеду мы ехали к его маме. Людмила жила на даче с апреля по ноябрь. В марте уже перебиралась. Говорила: «Весна, надо за участком смотреть».
Я не спорила. Первые два года думала — ну, мама же. Потом думала — ну, традиция. Потом просто перестала думать.
Мне тридцать три. Менеджер по продажам, две недели назад закрыла квартал с перевыполнением. Начальник сказал «молодец» — это был мой личный праздник в том марте. Дима сказал «отлично» и спросил, что на ужин.
Но в этот раз что-то сдвинулось.
Седьмого марта вечером, когда я стояла у плиты и резала овощи для салата, Дима подошёл сзади и сказал:
— Завтра едем к маме. 8 марта же.
— Как всегда?
— Ну да.
Я положила нож. Повернулась.
— Дим. А как же я?
Он удивился. По-настоящему удивился — не разозлился, не отмахнулся. Именно удивился, как будто я сказала что-то странное.
— Ты молодая. Переживёшь. Мама одна.
И ушёл в комнату смотреть телевизор.
Я стояла у плиты. Нож лежал на доске. Морковка была порезана на три кружка.
Молодая. Переживёшь.
Мне было тридцать три года. И в этот момент я поняла, что следующие тридцать три будут такими же.
* * *
Утром я встала в семь.
Дима спал. Будильник у него был на девять — в праздник можно.
Я пошла на кухню, поставила чайник и открыла холодильник. Смотрела на него долго, как будто ждала подсказки. Потом достала яйца, огурцы, крабовые палочки. Начала готовить салат. Потом второй. Потом поставила тесто для пирога — Людмила любила с яблоками.
Я думала: пусть хотя бы еда будет хорошей.
Руки месили тесто. За окном было серое мартовское утро. Снег уже почти сошёл, но на соседней крыше ещё лежал — грязный, мартовский, ненужный. По радио пели что-то про весну и любовь. Я убавила звук.
К десяти пирог стоял на столе. Оба салата — в контейнерах. Я накрыла крышками, сложила в пакеты.
Дима вышел из спальни, потянулся.
— О, уже готово. Молодец.
Он не сказал «с праздником». Может, забыл. Я не напомнила.
* * *
Дача Людмилы была в Подмосковье — час езды по Симферопольскому шоссе.
Дима вёл машину и слушал радио. Иногда подпевал. Я смотрела в окно. Поля, деревни, рекламные щиты. Щит с тюльпанами: «Поздравь маму!» Я отвела взгляд.
Пакеты с едой стояли у меня в ногах. Тяжёлые — три килограмма точно, если не больше. Я придерживала их рукой на поворотах.
— Мама уже ждёт, — сказал Дима. — Написала что с утра пирожки ставила.
— Я тоже пирог испекла.
— Ну и хорошо, будет два.
Он сказал это легко. Без задней мысли. Просто — будет два. Как будто два пирога это нормальный итог праздника — один мамин, один от жены, которую привезли заодно.
Я сжала пакет крепче.
Людмила встретила нас у калитки. В цветастом фартуке, с румянцем — то ли от мороза, то ли от радости. Увидела Диму и сразу пошла навстречу, руки раскинула.
— Приехал! Сынок!
Обняла его крепко. Долго держала.
Потом посмотрела на меня. Кивнула.
— Оля.
— Людмила Петровна, с праздником.
— Да-да, заходите, у меня уже всё готово.
Я подняла пакеты и пошла следом.
На столе в самом деле было всё готово. Пирожки с капустой, холодец, селёдка под шубой — Людмила готовила с вечера, это было видно. Скатерть праздничная — белая, с мережкой по краю. Людмила такую скатерть стелила только по особым случаям.
Я поставила свои контейнеры на свободный край стола.
— Это салаты. И пирог с яблоками.
Людмила заглянула в пакеты.
— Пирог? — Подняла крышку, понюхала. — Ну пусть стоит.
Пусть стоит.
Дима уже сидел за столом, смотрел телефон. Людмила налила ему чай, поставила перед ним пирожок.
— Тебе с чем, сынок? С капустой или с картошкой?
— С картошкой, мам.
Я села с краю. Взяла пирожок сама.
Людмила подняла рюмку — наливки собственного приготовления, вишнёвой:
— Ну, за праздник. За нас, за женщин.
Чокнулись. Я выпила. Наливка была сладкая и густая.
Потом Людмила взяла Диму за руку и сказала — негромко, но я слышала каждое слово:
— Сынок, хорошо что ты меня не забываешь. Не то что некоторые.
И посмотрела на меня.
Я держала в руках рюмку. Ещё тёплую от наливки.
Некоторые.
Это слово повисло над столом. Дима ничего не сказал. Взял второй пирожок.
* * *
Я встала из-за стола.
— Пойду, воздухом подышу.
Никто не остановил.
Вышла на крыльцо. Дача была старая — ещё советская, с синими ставнями и яблоней у забора. Яблоня стояла голая, без листьев. Прошлогодние ветки, серые, сухие.
Было холодно — градусов пять, не больше. Я вышла без куртки. Почувствовала холод на плечах. Не ушла.
Из-за двери слышались голоса. Людмила что-то говорила. Дима смеялся — тихо, по-домашнему. Запах пирожков всё ещё тянулся сквозь щели.
Я смотрела на яблоню.
Восемь лет назад мы сидели здесь с Димой вдвоём — он привёз меня знакомиться с матерью. Людмила тогда тоже накрыла на стол. Тоже была скатерть с мережкой. И я тоже принесла пирог — в первый раз в жизни пекла, сожгла края, переживала. Людмила тогда сказала: «Старательная». Не «вкусно», не «спасибо» — «старательная». Как про школьницу на уроке труда.
Я тогда решила, что это комплимент.
Теперь стояла на крыльце и думала: наверное, уже тогда надо было понять.
Дверь за спиной открылась. Вышел Дима.
— Ты чего?
— Ничего. Стою.
— Холодно же.
— Я чувствую.
Он помолчал. Встал рядом. Посмотрел на яблоню.
— Мам обиделась, что ты ушла.
Я повернулась к нему. Медленно.
— Дим. А ты слышал, что она сказала за столом?
— Что?
— Про «некоторых».
— Ну, она так… не со зла.
Не со зла.
Я посмотрела на него. На его лицо — спокойное, чуть удивлённое. Он правда так думал. Он правда не понимал, что произошло.
— Дим, я встала в семь утра. В праздник. Приготовила два салата и пирог. Привезла сюда. А она спросила, где цветы.
Он моргнул.
— Ну, цветы надо было купить…
— Она спросила, где цветы. Мне. В моё 8 марта.
Тишина.
Яблоня стояла и молчала.
Дима потёр затылок.
— Ну, она же пожилая. Привыкла к вниманию.
— Я поняла.
Я сказала это тихо. И зашла обратно в дом.
* * *
В машине ехали молча.
Дима включил навигатор, хотя дорогу знал наизусть. Просто чтобы был звук. «Через восемьсот метров поворот направо». «Через восемьсот метров поворот направо».
Я смотрела в окно. Те же поля. Тот же щит с тюльпанами — теперь в другую сторону.
Дима не выдержал первым.
— Ну что ты дуешься? Мама же права — надо было цветы купить. Ей приятно было бы.
Я молчала.
— Оль. Она одна живёт. Ей важно внимание.
Я думала: а мне не важно?
Я думала: я тоже одна. Вот прямо сейчас, в этой машине, рядом с тобой — одна.
Мы приехали домой около восьми вечера.
Я разулась в прихожей, прошла в спальню. Легла на кровать поверх покрывала. Смотрела в потолок.
За окном уже стемнело. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Соседи возвращались с праздника — слышно было, как смеётся женщина. Громко, от души.
Дима постучал.
— Оль. Ты обиделась что ли?
Я не ответила.
— Оль, ну хватит. Давай поедим, я в магазин заскочил, взял торт.
Торт.
Он купил торт — по дороге домой, уже после. Как будто это что-то исправляло.
Я лежала и слышала, как он постоял у двери ещё немного. Потом ушёл на кухню. Загремел чайником.
Каждый год так будет.
Каждое 8 марта — её дача, её скатерть, её пирожки. И я с пакетами у калитки. И вопрос: а цветы где?
Я не плакала.
Просто лежала.
За стеной тихо пел телевизор.
А вы бы продолжали молчать на её месте — или давно сказали бы всё прямо?
