Я не знала, что разговариваю с дочерью меньше, чем она разговаривала с хомяком.
Узнала случайно. Через стену. Поздно вечером, когда думала, что она уже спит.
Хомяка звали Персик. Дарья принесла его домой в восьмом классе — в коробке из-под обуви, с дырками в крышке. Я тогда сказала: только не в мою спальню. Она кивнула, унесла в свою. Больше про хомяка мы почти не говорили.
Он прожил три года. Для хомяка — долго.
Дарье шестнадцать. Три года назад она ещё рассказывала мне про школу, смеялась в телефон, оставляла на кухне записки — смешные, с рисунками. Потом всё как-то закончилось. Постепенно, незаметно. Сначала записки. Потом разговоры за ужином. Потом она стала закрывать дверь комнаты — не хлопать, а именно тихо закрывать. Это почему-то было хуже, чем если бы хлопала.
Я искала причины. Плохая компания. Телефон. Переходный возраст. Так говорили все вокруг, и я кивала: да, переходный, пройдёт.
Не проходило.
Я перестала спрашивать. Научилась читать по косвенным: поела — значит настроение нормальное, не поела — значит что-то случилось. Иногда угадывала. Чаще — нет. Мы жили рядом, на двадцати восьми метрах двушки на Юго-Западной, и каждая была в своём.
Персик умер в воскресенье утром. Дарья нашла его сама.
Я пила кофе на кухне, когда она вышла из комнаты. Лицо — спокойное. Сказала ровно: «Персик умер. Можно я возьму горшок с геранью? Хочу его там похоронить».
Я сказала: «Ну что, выбросила уже?» — и только потом, секунду спустя, поняла, что она сказала совсем другое.
Дарья унесла герань на балкон. Горшок был тяжёлый — я видела через стекло, как она несёт его двумя руками. Поставила на пол, рядом с велосипедом, которым никто не пользуется уже два года.
Я смотрела. Не предложила помочь.
Она вернулась за Персиком. Завернула его в носовой платок — белый, в синюю клетку, я такие покупала ей в шестом классе. Удивилась, что он ещё есть. Думала, давно потеряла.
Дарья вышла на балкон. Закрыла за собой дверь.
Я осталась с кофе. Кофе уже остыл. Я смотрела на балконную дверь и думала: зайти или не надо? Помешаю? Или она ждёт, что зайду?
Не зашла. Решила: это её горе, её дела. Не хотела лезть.
Вечером она сидела в своей комнате. Я слышала: разговаривает по видеосвязи с кем-то. Голос — тихий, но стены у нас тонкие.
Я шла на кухню за водой. Остановилась у её двери. Не специально.
— Она даже не вышла, — говорила Дарья. — Смотрела через стекло.
Подруга что-то ответила — тихо, я не расслышала.
— Нет, не обиделась. Просто… привыкла уже. Она вообще не знала, как его зовут. Я говорила — забывала. Спрашивала второй раз, третий. Потом перестала говорить.
Я стояла у стены. В руке — пустой стакан.
— Он умер, а мама спросила: «Ну что, выбросила уже?» Вот так и спросила. Она не со зла. Просто не подумала. Она никогда не думает про это.
Подруга снова что-то. Дарья помолчала.
— Мне не грустно, что он умер. Грустно, что это вообще никак не… — она не договорила. — Ладно, не важно.
Я не двинулась с места.
— Я скоро уеду, — сказала Дарья. Спокойно, как будто говорила о чём-то решённом. — В Питер поступать. Мне там лучше будет.
— Ты же собиралась здесь? — спросила подруга.
— Собиралась. Передумала.
Я медленно отошла от двери. Дошла до кухни. Поставила стакан на стол. Налила воды. Не выпила.
В голове крутилось одно: как его зовут. Я знала, что хомяка зовут Персик. Знала. Или… она говорила другое имя когда-то? Я пыталась вспомнить и не могла.
Сколько раз она говорила, а я не слышала?
Я сидела на кухне и считала. Последний раз Дарья рассказывала мне что-то про школу — когда? В феврале? В ноябре? Я не помнила. Совсем не помнила. Я знала, что она ходит в школу, что у неё пятёрка по истории, что любит кофе с молоком, — но это всё, что я знала. Остальное как-то… перестало доходить.
Я думала, что просто даю ей пространство.
Оказывается, она просто перестала входить.
Через две недели Дарья сказала мне про Питер сама. Официально. За ужином, глядя в тарелку.
— Я хочу поступать в Питер. Можно?
Я смотрела на неё. На её руки — она держала вилку, но не ела. Ногти покрашены чёрным, лак уже облез с краёв. Когда она успела покрасить? Я не видела.
— Далеко, — сказала я.
— Да.
За окном шумел двор. Дети орали у качелей. Кто-то гнал мяч по асфальту — стук, стук, стук. Тихий осенний вечер, и этот звук — как отчёт о чём-то.
— А здесь ты не хочешь?
— Нет.
Она сказала это без злобы. Просто — нет. Как будто уже давно решила и просто ставит меня в известность.
Я смотрела на тарелку. Гречка с котлетой, я готовила час назад. Она почти не тронута.
— Почему Питер?
Дарья подняла на меня глаза.
— Там другие люди.
Она.
Не я.
Там — другие.
Я не сказала ничего. Стиснула зубы и смотрела на её руки с облезшим лаком. Думала: когда она красила ногти — я была дома? Где я была? На работе, наверное. Или в телефоне. Или варила эту гречку, которую она не ест.
Три года хомяк жил в её комнате. Три года она с ним разговаривала — я слышала иногда, думала: ну, ребёнок, нормально. Не спрашивала о чём. Не заходила. Давала пространство.
— Хорошо, — сказала я. — Езди.
Дарья кивнула. Встала. Унесла тарелку. Помыла за собой чашку — она всегда моет сразу, с восьми лет, я научила — и ушла в комнату.
Дверь закрылась тихо.
Не хлопнула.
На вокзале она была собранная. Два чемодана, рюкзак, наушники на шее. Сказала: не провожай до вагона, терпеть не могу эти стояния.
Я кивнула.
Мы обнялись у билетных касс. Быстро. Она чуть-чуть прижалась лбом к моему плечу — одну секунду — и отстранилась.
— Ну всё, ма.
— Звони.
— Буду.
Она пошла к турникетам. Я смотрела ей вслед. Рюкзак покачивался. Она не обернулась.
Я стояла ещё минут пять. Потом вышла на улицу. Поймала такси. Ехала домой через пробку на Садовом, смотрела в окно.
Думала: когда это началось? Где я пропустила? Что надо было сделать — зайти на балкон? Спросить про хомяка? Просто — спросить?
Дома открыла дверь её комнаты. Первый раз за долгое время — без стука, она уже не могла запретить.
Пусто. Чисто. На подоконнике — след от горшка с геранью. Круглый, тёмный. Герань она забрала с собой.
Я думала, что мы успеем.
Мы не успели.
Она давала дочери пространство. Или просто не замечала? И можно ли было это исправить — или поезд ушёл раньше, чем мать вообще подошла к перрону?
Подписывайтесь — рассказываем о том, о чём молчат 💞
