Три месяца я говорила мужу, что мне плохо. Три месяца слышала одно: потерпи, всё пройдёт, ты преувеличиваешь.
Замужем я восемнадцать лет. Сын почти взрослый, квартира, привычная жизнь. Я привыкла не ныть — думала, это достоинство. Оказалось, просто удобство для других.
Скорую вызвали прямо с работы. В больнице сказали: запустила. Андрей приехал, говорил правильные слова. Только телефон почему-то клал экраном вниз.
А ночью перед операцией я лежала одна и думала: как я могла быть такой слепой?
Боль появилась в октябре. Тупая, ноющая — то справа, то ниже. Я думала, потянула что-то на работе, или просто сквозняк, или возраст даёт о себе знать. Выпила таблетку, легла с грелкой, к утру немного отпустило.
Через неделю снова.
— Андрей, у меня что-то с боком, — сказала я однажды вечером.
Он смотрел футбол, я стояла в дверях гостиной в халате.
— Потянула, наверное. Пройдёт.
Я кивнула и ушла на кухню. Там на плите стоял суп, который я варила с утра. Поела одна — Андрей сказал, что не голоден.
Я думала, что он просто устал. У него был сложный квартал, клиенты нервные, начальство давило. Я понимала. Старалась не лезть с мелочами.
В ноябре боль стала другой — острее, с прострелами. Иногда так прихватывало, что приходилось садиться прямо где стояла. На работе я делала вид, что ищу что-то в ящике стола. Дома — что наклонилась за кошкой. Главное — чтоб никто не заметил. Привычка.
Света позвонила в середине ноября, просто поболтать. Мы дружим двадцать лет, она меня знает как облупленную.
— Как ты?
— Нормально, — сказала я. — Бок что-то побаливает.
— Давно?
— Месяц уже.
— Лен. Иди к врачу.
— Да брось, само пройдёт.
— Ты мне это каждый раз говоришь, — она помолчала. — Помнишь, как зуб полгода терпела? Потом три часа на кресле.
Я засмеялась. Пообещала записаться.
Не записалась.
Андрей про бок знал. Я говорила ещё раза три — между делом, без драмы, просто упоминала за ужином или когда ложились спать. Он каждый раз отвечал одно и то же: потерпи, само пройдёт, у всех что-нибудь болит. Однажды добавил, не отрываясь от телефона:
— Ты слишком мнительная. Всегда была.
Я не обиделась. Я думала, что он, наверное, прав. Восемнадцать лет вместе — значит, знает меня лучше, чем я сама.
Декабрь прошёл в авральном режиме — на работе сдача годового отчёта, дома Новый год, Миша с его школьными делами. Я крутилась с утра до ночи. Таблетки пила горстями — обезболивающие, противовоспалительные, что под руку попадалось. Помогало. Не очень, но помогало.
На праздниках было лучше. Приехала моя мама, мы готовили вместе, за столом было шумно и хорошо. Я даже решила, что всё прошло. Наверное, и правда психосоматика, как говорил Андрей.
В январе стало хуже.
Однажды утром я встала с кровати — и на секунду потемнело в глазах. Схватилась за тумбочку, постояла, подождала, пока пройдёт. Андрей спал. Я оделась тихо, пошла на кухню, поставила чайник.
Сидела за столом и смотрела в окно. Наш двор, старые тополя, соседские тёмные окна — раннее утро, все ещё спят. Всё как всегда.
Я думала: надо всё-таки записаться к врачу. Вот сдам февральские документы — и запишусь. Точно запишусь.
Допила кофе. Пошла собираться на работу.
Света позвонила в первых числах февраля. Я как раз стояла у плиты — жарила котлеты, одной рукой помешивала, другой держала телефон.
— Записалась?
— Пока нет. На следующей неделе.
— Лена. — В её голосе было что-то такое, от чего я опустила лопатку. — Ты говоришь «на следующей неделе» уже два месяца.
— Света, у Андрея сейчас важный проект. Я не хочу панику поднимать.
Пауза.
— Какую панику? Ты идёшь к врачу, не он.
— Ну… он нервничает. Дома и так напряжённо. Если я начну с больницами — вообще не продохнуть.
Она ничего не ответила. Только выдохнула — так, как выдыхают, когда уже не знают, что говорить человеку, который сам себе мешает.
Я думала, что поступаю правильно. Берегу покой в доме. Не создаю лишнего шума. Андрей и так на взводе — зачем добавлять? Я же понимаю.
Записалась на приём — двенадцатое февраля, одиннадцать утра. Терапевт, районная поликлиника, очередь по талончику. Уже хорошо.
А потом посмотрела в его календарь — мы вели общий, с работой и встречами. В тот день у Андрея была встреча с партнёрами, он накануне сказал, что хочет, чтоб я была дома к обеду на случай, если понадоблюсь. Позвонить, помочь с документами — мало ли.
Я перенесла приём на двадцать шестое.
Просто перенесла. Без злости, без сомнений. Как будто так и надо.
Две недели.
Андрей о переносе не знал — я не говорила. Он вообще про врача больше не спрашивал. Я тоже не напоминала. Мы жили рядом, ужинали вместе, иногда смотрели что-то по телевизору. Всё было нормально.
Только телефон он теперь всегда клал в карман. Раньше бросал на стол, на диван, куда придётся. Я замечала — но не придавала значения. Мало ли. Может, на работе что-то конфиденциальное.
В середине февраля боль изменилась. Уже не тупая, не ноющая — что-то другое. Резкие прострелы, иногда тошнота прямо посреди дня. Я похудела — не специально, просто есть не хотелось. Коллега Оля спросила: ты на диете? Я засмеялась: да нет, просто нервы, работы много.
Однажды вечером сидела на кухне после ужина и поняла, что не могу встать. Просто физически — ноги не слушались, всё чуть плыло. Посидела минут десять, смотрела на грязные тарелки. Потом встала, помыла посуду и легла спать.
Андрей был в гостиной. Я не позвала.
Я думала: двадцать шестое уже скоро. Потерплю ещё немного.
Двадцать первого февраля, в четверг, я потеряла сознание прямо на рабочем месте. Просто встала с кресла, сделала шаг к принтеру — и всё.
Очнулась на полу. Надо мной стояла Оля с белым лицом и что-то говорила в телефон. Потом приехала скорая — быстро, минут через двадцать. Меня везли по коридору на каталке, я смотрела в потолок — лампы мелькали одна за другой, длинный коридор, поворот, ещё коридор.
Думала почему-то о котлетах. Поставила вчера в холодильник — надо будет сказать Мише, чтоб разогрел. И хлеб заканчивался — пусть купит.
Потом снова темнота.
В больнице пахло хлоркой и казёнными одеялами.
Я лежала в палате на четыре койки, смотрела в потолок и слушала, как за окном гудят машины. Соседки переговаривались вполголоса. Капельница тихо капала. Окно выходило во двор — серое небо, голые ветки.
Андрей приехал через два часа. Вошёл быстро, с порога:
— Как ты?
— Нормально. Лежу.
Он сел на край стула — не на кровать, на стул, чуть в стороне. Спросил про диагноз. Я пересказала, что объяснила врач. Он слушал, кивал, лицо было правильное — встревоженное, сочувствующее, такое, каким и должно быть у мужа в больнице.
— Операция когда?
— Двадцать пятого.
— Я буду.
Телефон он положил на колено. Экраном вниз.
Я смотрела на этот телефон. Раньше он никогда так не делал. Всегда бросал куда придётся — на стол, на диван, на подоконник. А тут аккуратно, бережно, экраном вниз, и руку сверху.
Ничего не сказала.
Он пробыл минут сорок. Сказал, что завтра приедет снова. Поцеловал в лоб — сухо, быстро, как целуют дальних родственников. Ушёл.
Я смотрела в потолок.
На следующий день приехала Валентина. Принесла домашнего — курицу варёную в контейнере, яблоки, кефир. Поставила на тумбочку, аккуратно так, по-хозяйски. Присела. Начала говорить — про погоду, про соседку снизу, которая опять затеяла ремонт, про то, что Мише надо больше есть, худой совсем.
Я слушала вполуха.
Потом она сказала:
— Ты, главное, поправляйся. Андрюша сейчас и так на нервах.
— На нервах? — Я повернула голову. — Из-за меня?
Валентина чуть замялась. Совсем чуть — но я заметила.
— Ну… в целом. Работа, то-сё. — Она поправила контейнер на тумбочке. — Он переживает. Он всегда переживал, ты же знаешь.
— Знаю, — сказала я.
Помолчали.
— Валентина Николаевна. Он сейчас с кем-то?
Тишина.
Она не ответила сразу. Смотрела на яблоки. Потом на окно. Долго смотрела. Потом тихо сказала:
— Лена, ты сейчас болеешь. Не надо об этом.
Этого было достаточно.
Я отвернулась к стене. Голые февральские ветки за стеклом. Ни снега толком, ни солнца. Валентина ещё посидела немного, сказала «поправляйся» и ушла, аккуратно притворив дверь.
Я лежала и считала.
Полгода, наверное. Или больше. Октябрь, ноябрь — когда он начал класть телефон экраном вниз. Когда перестал смотреть в глаза за ужином. Когда на мои слова про бок стал отвечать раздражённо — не просто устало, а именно раздражённо, как будто я мешала чему-то важному.
Я думала, что он устал от работы.
Я думала, что надо потерпеть.
Я думала, что всё наладится само.
Соседка по палате — пожилая женщина с забинтованной рукой — спросила тихо:
— Плохие новости?
— Нет, — сказала я. — Просто поняла кое-что.
Она кивнула и отвернулась. Деликатная попалась.
Миша приехал вечером — прямо после школы, в куртке нараспашку, шапку сжимал в руках. Сел рядом, спросил как я. Я сказала — нормально, не волнуйся. Он не ушёл. Просто сидел рядом на том же стуле, где утром сидел Андрей.
Мы молчали почти час. Потом он сказал:
— Мам. Я завтра тоже приеду.
— Не надо, у тебя учёба.
— Приеду, — повторил он. Не спросил — сказал.
Я посмотрела на него. Семнадцать лет, ещё угловатый, руки большие — вырос, пока я не смотрела. Когда успел?
Ком в горле не давал говорить.
Он уехал в девять, когда закончилось время посещений. Я смотрела в тёмное окно и думала: вот и всё. Всё наконец встало на свои места.
Ночью палата затихла.
Соседки спали — одна похрапывала тихонько, другая дышала ровно. За окном изредка проезжали машины, мелькали фары по потолку. Капельницу сняли ещё днём, и теперь было непривычно тихо — только больничная тишина, особенная, ватная, какой нигде больше нет.
Андрей не приехал. Написал в восемь вечера: «Дела, не успею. Завтра буду рано». Я прочитала, положила телефон на тумбочку. Не ответила.
Лежала и смотрела в потолок.
Я думала про октябрь. Как впервые сказала ему про бок — мы стояли на кухне, он чистил апельсин, я говорила, а он чистил. Кожура падала в раковину. Он сказал «пройдёт» и не поднял глаза.
Я решила: просто устал.
Думала про ноябрь. Как переносила приём к врачу, потому что ему нужно было, чтоб я была дома к обеду. Я даже не злилась тогда — казалось правильным. Семья, значит, так надо. Я потерплю, мне не горит.
Думала про все эти месяцы, когда пила обезболивающие горстями и говорила себе: ещё немного. Не создам лишнего шума. Берегла его покой, его нервы, его проект.
А он в это время берёг совсем другое.
Слёзы текли сами — я их не вытирала, просто лежала и давала течь. Не от боли. От того, как глупо всё вышло. Как старательно я не замечала. Как научила себя не замечать — и натренировалась так хорошо, что в конце концов перестала замечать собственную боль.
Буквально.
За окном на секунду посветлело небо — фары или фонарь. Потом снова темно.
Я думала про Мишу. Как он сидел на стуле, сжимал шапку в руках, не уходил. Семнадцать лет, мог поехать к другу, залипнуть в телефоне — нет, сидел. Час просто сидел рядом с матерью и молчал. И этого было достаточно.
Не Андрей.
Миша.
Я вспомнила, как он родился. Я лежала в роддоме, Андрей ждал внизу — тогда не пускали в палату. Потом вошёл, неловкий, со свёртком цветов, гвоздики в плёнке. Смотрел на сына и улыбался — растерянно, счастливо, по-настоящему. Я думала: вот оно. Теперь мы настоящая семья. Теперь всё будет хорошо.
Восемнадцать лет я думала, что у нас настоящая семья.
Завтра операция.
Я не боялась — странно, но не боялась. Врач говорила спокойно, по делу. Сказала: вовремя привезли. Чуть позже — было бы значительно хуже.
Вовремя.
Я усмехнулась в темноте. Скорая вовремя приехала. А я — нет. Я опоздала на несколько месяцев. Всё откладывала, всё берегла его нервы, его встречи, его покой.
Его.
Всегда его.
В коридоре прошла медсестра — каблуки тихо цокали по линолеуму, потом стихли. Палата дышала.
Я взяла телефон. Нашла Мишин номер. Написала: «Не приезжай завтра утром, у тебя контрольная. Приедешь после». Подумала секунду. Добавила: «Люблю тебя».
Он ответил почти сразу — наверное, не спал, ждал.
«Мам, я приеду. И люблю тебя».
Я смотрела на эти слова. Долго смотрела.
Потом выключила экран и закрыла глаза.
Завтра будет операция. Потом долгое лечение. Потом — не знаю что. Разговоры, которые давно надо было начать. Решения, которые давно надо было принять. Всё то, от чего я так старательно пряталась за словом «потерплю».
Терпеть больше не буду.
Не потому что вдруг стала сильной. Просто поняла наконец, чего стоило моё терпение. Пока я берегла его — никто не берёг меня. Совсем никто. Кроме мальчика в нараспашку куртке, который приехал прямо со школы и час просто сидел рядом.
Не спрашивал, чем помочь. Не говорил правильных слов. Просто был.
Этого достаточно.
Пока этого достаточно.
***
Скажите: вы когда-нибудь ставили чужой покой выше собственного здоровья? И кто оказался рядом, когда стало совсем плохо?
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Новые рассказы выходят каждую неделю.
