Её фотография в рамке всё ещё висит там, где я повесила двадцать лет назад
Цена двадцати лет
Его мать появилась у нас в квартире в пятницу утром. Просто вошла. Своим ключом, которого я ей не давала.
Я стояла в коридоре в халате, с чашкой кофе в руке. Людмила поставила на пол тяжёлую сумку, огляделась — и первое, что она сказала, было:
— Пыльно у тебя.
Андрей уже ушёл на работу. Сын Кирилл жил в общежитии, третий курс. Дома была только я.
И она.
Чашку я поставила на тумбочку. Тихо. Сама не знаю зачем — может, чтобы не разбить.
— Людмила Сергеевна, — сказала я. — Как вы вошли?
— Ключ у меня. — Она уже шла на кухню, не снимая пальто. — Андрюша дал, давно ещё. Ты не знала?
Я думала, что знаю всё, что происходит в моём доме.
В нашей квартире мы жили двадцать два года. С тех пор, как поженились с Андреем. Сначала снимали комнату, потом его родители помогли с первым взносом, потом мы сами тянули ипотеку двенадцать лет. Двенадцать лет я экономила на всём. На одежде, на отпуске, на себе. Зато квартира была наша.
Наша — это казалось мне важным словом.
Людмила на кухне уже открывала холодильник.
— Андрюша похудел, — сказала она, изучая полки. — Не кормишь?
— Кормлю.
— Плохо кормишь. — Она достала контейнер с вчерашним супом, понюхала. — Это что, борщ?
— Щи.
— Андрюша не любит щи. Любит борщ.
Я знала, что Андрей любит борщ. Я варила ему борщ двадцать лет. В эту неделю у меня просто не было времени — аврал на работе, конец квартала, отчёты. Но объяснять это Людмиле я не стала.
Она поставила контейнер обратно. Потом открыла шкаф над плитой, где у нас стояли специи, и начала переставлять банки.
— Здесь беспорядок, — сказала она. — Я разберу.
— Не нужно.
— Нужно.
Я смотрела, как она хозяйничает на моей кухне, в моих шкафах, и что-то во мне сжималось. Не от злости даже — от усталости. Это была не первая такая сцена. И не десятая.
Я думала, что со временем она примет меня. Примет, что я жена её сына, хозяйка этого дома, взрослый человек, у которого есть право на собственную кухню и собственные щи.
Двадцать два года я так думала.
— Ключ, — сказала я снова. — Я прошу вас отдать мне ключ.
Людмила обернулась. Посмотрела на меня долго — так, как смотрят на ребёнка, который говорит глупости.
— Это квартира моего сына, — сказала она спокойно. — Я имею право здесь бывать.
— Не без предупреждения.
— Я его мать.
Разговор закончился. Как всегда — ничем.
Она пробыла до обеда. Перемыла посуду, переставила мебель в кладовке, оставила на столе список продуктов, которые я «должна была купить для Андрюши». В списке был борщ — то есть свёкла, капуста и говядина на косточке. Отдельной строкой.
Когда она ушла, я позвонила мужу.
— Андрей, твоя мама сегодня пришла. Своим ключом. Ты давал ей ключ от нашей квартиры?
Пауза.
— Ну… давно. Ты же знаешь маму, она беспокоится.
— Я прошу тебя попросить её вернуть ключ.
— Марин, ну зачем скандал из ерунды.
— Это не ерунда.
— Мама просто хотела помочь.
Я положила трубку. Встала у окна. За стеклом шёл мелкий февральский дождь, серый и бесконечный.
Я думала: он встанет на мою сторону. Когда-нибудь — встанет.
* * *
Ключ Людмила не вернула.
Андрей сказал, что поговорил с ней. Людмила сказала, что поговорит с Андреем. Андрей сказал, что мама «обиделась». Я сказала, что мне жаль. Андрей сказал, что я «всегда так».
Прошло две недели.
В одну из суббот я вернулась с рынка раньше, чем планировала. Дверь открылась легко — значит, не заперта на верхний замок. Я подумала, что Андрей дома.
На кухне горел свет. Голоса.
Я поставила пакеты в коридоре и замерла.
Андрей и его мать сидели за кухонным столом. Перед ними стояли чашки — кофе, судя по запаху. Я прислушалась.
— Она не понимает тебя, — говорила Людмила. — Никогда не понимала. Ты замкнулся, Андрюша. Ты сам себя не узнаёшь.
— Мам, не надо.
— Надо. Ты молодой ещё мужчина. Сорок восемь лет — это не старость. Ты заслуживаешь другого.
Тишина.
— Другого чего? — тихо спросил Андрей.
— Другой жизни. Другой женщины. Которая тебя видит.
Я стояла в коридоре и не дышала. Пакет с продуктами стоял у моей ноги. Там была говядина на косточке — я всё-таки купила для его борща.
Я думала: она просто говорит. Это слова. Она всегда говорила лишнее.
Я зашла на кухню.
Они замолчали одновременно. Людмила взяла чашку. Андрей посмотрел в окно.
— Привет, — сказала я.
— Марина. — Людмила кивнула. — Мы вот с Андрюшей кофе пьём.
— Вижу.
Я разобрала пакеты. Молча. Положила говядину в холодильник. Свёклу — туда же. Андрей не встал, не помог, не спросил, как рынок.
Людмила ушла через час.
Вечером я сказала мужу:
— Я слышала, что она говорила. Про другую женщину.
Он не обернулся от телевизора.
— Она просто переживает. Ты же знаешь маму.
— Андрей.
— Что?
— Посмотри на меня.
Он посмотрел. Секунду. Потом снова на экран.
— Марин, не начинай. Устал я.
Вот тогда я сделала то, чего не надо было делать. Я замолчала. Решила не давить, не скандалить, подождать удобного момента, поговорить спокойно, по-взрослому. Я думала: сейчас не время, он устал, завтра будет лучше.
Завтра не было лучше. Послезавтра тоже.
Я молчала три недели.
* * *
Позвонил Кирилл в воскресенье, около полудня.
Я обрадовалась — он редко звонил первым. Обычно я сама набирала, он отвечал коротко: «Всё нормально, мам, не беспокойся.»
— Мам, ты дома?
— Дома. Что-то случилось?
— Нет. Просто… — Пауза. — Ты знаешь, что папа в Питере?
Я не знала.
Андрей сказал мне, что едет в командировку. В Екатеринбург. На три дня — среда, четверг, пятница.
— Кирилл, откуда ты знаешь?
— Он мне написал. Попросил не говорить тебе. — Голос сына был странным. Тихим. — Я не хотел врать. Мам, он не один там.
Я сидела на диване. Телефон в руке.
— Что ты сказал?
— Он с женщиной. Я случайно увидел — он фотографию прислал, думал, что мне, а она попала в общий чат с бабушкой. Бабушка мне потом отдельно написала, что это «не то, что я думаю». — Кирилл помолчал. — Мам, я не знаю, давно ли это. Я не знал, говорить или нет. Но ты моя мать.
Я выдохнула.
— Спасибо, сынок.
— Ты как?
— Нормально.
Я не была нормально.
Я положила телефон и долго смотрела на стену напротив. Там висела фотография — наша с Андреем, со свадьбы. Двадцать два года назад. Я в белом платье, он в сером костюме, оба смеёмся. Фотограф попросил нас посмотреть друг на друга, и мы смотрели, и это было настоящим.
Руки не дрожали. Это было странно — я ожидала, что будут дрожать. Но нет. Просто тишина внутри. Холодная и очень чёткая.
Значит, Людмила знала. Вот что она имела в виду — другая женщина. Не «заслуживаешь лучшего» в смысле будущего. В смысле настоящего. Она уже была. Уже есть.
И мать знала.
И молчала. И приходила ко мне в дом своим ключом, пила кофе с сыном на моей кухне, переставляла мои специи — и знала.
Я встала. Сняла фотографию со стены.
Положила её на стол лицом вниз.
Андрей вернулся в пятницу вечером. С букетом — белые хризантемы, мои любимые. Он помнил, что мои любимые. Поставил на стол, обнял меня сзади, уткнулся в шею.
— Соскучился.
Я не двинулась с места.
— Андрей, — сказала я. — Кто она?
Он отпустил меня сразу. Отошёл на шаг.
— Что?
— Питер. Кирилл видел фотографию. Людмила знает. Кто она?
Долгая пауза.
— Марин…
— Кто она?
Он сел. Потёр лицо руками.
— Коллега. Мы… это началось полгода назад. Я хотел сам сказать.
— Но не сказал.
— Не знал как.
— Твоя мать знала.
Он не ответил.
— Твоя мать знала, — повторила я. — Приходила сюда. Пила кофе. Говорила тебе, что ты заслуживаешь другую женщину. Зная, что она уже есть.
— Мама просто…
— Не надо.
Хризантемы стояли в вазе без воды — я забыла налить. Они начнут вянуть к утру.
* * *
Прошёл год.
Я живу в этой же квартире. Андрей ушёл в марте — сам, с чемоданом, вежливо. Сказал, что снимет жильё, что мы «всё решим по-человечески», что Кирилл ни в чём не виноват. Я кивнула. Что ещё оставалось.
Квартира осталась мне. Адвокат сказал, что при разводе буду иметь право на половину. Андрей не стал судиться. Может, из-за сына. Может, из-за вины. Не знаю.
Квартира есть. Только она теперь слишком большая для одного человека.
Кирилл приезжает раз в месяц. Сидим на кухне, пьём чай. Он осторожный со мной — говорит осторожно, смотрит осторожно, как будто я могу разбиться. Я не разобьюсь. Я просто устала.
С Людмилой мы не разговариваем. Она позвонила один раз, в апреле.
— Марина, ты же понимаешь, что я желала Андрюше только хорошего.
— Понимаю, Людмила Сергеевна.
— Ты была хорошей женой. Просто так сложилось.
— До свидания.
Я положила трубку.
Ночами, когда не сплю, я думаю не об Андрее. Думаю о себе. О том, сколько раз я молчала, когда надо было говорить. Сколько раз выбирала тишину вместо разговора. Сколько раз думала: сейчас не время, он устал, подожду.
Я думала, что терпение — это любовь.
Оказалось, это просто привычка. Его — и моя.
Я варила ему борщ двадцать лет. Экономила на себе, чтобы тянуть ипотеку. Сидела с маленьким Кириллом одна, пока Андрей задерживался «на работе». Пускала свекровь в свой дом — снова, и снова, и снова, — потому что «она его мать, надо уважать».
Я думала, что это правильно. Что так надо.
Фотография со свадьбы так и лежит на столе — лицом вниз. Я не убрала её и не выбросила. Не знаю почему. Может, потому что та женщина в белом платье была настоящей. Смеялась по-настоящему. Верила по-настоящему.
Жалко её.
Сижу на кухне. Февраль за окном — снова февраль, прошёл ровно год. Чашка остывает. Телефон лежит на столе и молчит. Людмила не звонит. Андрей не звонит. Кирилл напишет в воскресенье — он всегда пишет в воскресенье.
Я прожила здесь двадцать два года.
Всё это время я думала, что держу семью.
Оказывается, я держала пустоту.
И никто не сказал мне спасибо даже за это.
Как вы думаете: Марина была права, что столько лет терпела ради семьи — или сама виновата, что молчала слишком долго? Напишите в комментариях.
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Каждую неделю — новые истории о настоящей жизни.
