Письмо я написал в три часа ночи.
За окном палаты шёл снег. Тихий, февральский. Я лежал с капельницей
в руке и думал: если утром не проснусь — Димка так и не узнает.
Не узнает ничего.
Я взял листок из тумбочки — туда медсестра положила какой-то бланк,
обратная сторона была чистая. Попросил ручку у соседа по палате.
Он не спал, смотрел в потолок. Дал молча.
Я писал долго. Рука дрожала — не от страха, просто давление.
Или от страха. Не знаю.
Тридцать шесть лет. Столько моему сыну.
Тридцать шесть лет — и ни разу я не сказал ему этих слов.
Не потому что не думал. Думал каждый день.
Просто казалось — он знает. Разве не видно?
Я работал на двух работах, пока он рос.
Приходил домой в десять, иногда позже.
Клал деньги на стол. Молчал.
Думал — вот оно. Вот как я говорю.
Утром меня увезли в операционную.
Письмо осталось на тумбочке.
───⊰✫⊱───
Инфаркт случился в среду.
Я ехал с работы — не за рулём, на автобусе, как обычно.
Сел у окна. За окном мелькали огни Садового. Народу было мало —
поздно, почти одиннадцать.
Потом — боль. Резкая, под лопатку, как будто кто-то взял
и сжал что-то внутри. Я успел подумать: вот оно.
Скорая приехала минут через двадцать пять. Я сидел на остановке,
рядом стояла какая-то женщина с пакетами и повторяла:
— Держитесь, держитесь, уже едут.
Я держался. Не знал зачем — просто держался.
В больнице меня сразу увезли куда-то. Потом была палата.
Потом капельница. Потом тишина и запах хлорки и ещё чего-то —
сладковатого, больничного, которое я с тех пор не переношу.
Первые два дня Дима не приезжал.
Я не обижался. Он живёт в другом городе — Воронеж,
четыре часа на машине. Работа. Семья. Маленькая дочка.
Я лежал и думал: правильно. Незачем ехать.
Всё нормально. Живой.
Только ночью, когда в палате гасили свет и оставался
один ночник у поста — я думал: а вдруг не нормально?
Вдруг утром скажут — надо резать?
И кому я тогда что скажу?
Соседу по палате — Петровичу, семьдесят лет,
молчаливый мужик с больным сердцем и добрыми глазами?
───⊰✫⊱───
Письмо я писал на третью ночь.
Врач сказал: операция завтра в восемь.
Сказал спокойно, как говорят о чём-то понятном и неизбежном.
Я кивнул. Спросил: риски есть?
Он помолчал. Сказал: есть всегда.
Петрович уже спал. Храпел ровно, по-стариковски.
За окном шёл снег. Я смотрел на него и думал:
надо позвонить Диме. Предупредить.
Но потом подумал: о чём предупреждать?
Что завтра операция — и может не получиться?
Он приедет. Будет стоять в коридоре. Нервничать.
А я буду лежать и думать — зачем я его позвал.
Мы всегда так. Оба молчим. Оба делаем вид, что всё нормально.
Я взял листок. Попросил ручку у Петровича — он проснулся,
не спросил зачем, просто достал из кармана пижамы.
Я написал: «Дима».
И дальше долго сидел.
Я не умею писать письма. Никогда не умел.
Мать писала — длинные, со всеми подробностями.
Я читал, отвечал открытками: «Живы, здоровы, целуем».
Но сейчас надо было написать что-то другое.
То, что я никогда не говорил вслух.
Я думал: может, он и правда знает?
Может, это само собой разумеется — что отец любит сына?
Разве бывает иначе?
Бывает. Я знаю, что бывает.
Мой отец меня не любил. Или любил — но я так и не понял.
Он тоже молчал.
Я писал час. Может, больше.
Рука устала — писал медленно, буква за буквой.
Про то, как помню, как он учился ходить.
Как падал и смотрел на меня — ждал, заплачу ли я.
Я не плакал. Говорил: вставай.
Думал: так надо. Мужчина должен вставать сам.
Про то, как он уехал учиться в Воронеж — мне было
пятьдесят один, ему пятнадцать. Общежитие, техникум.
Он попросил сам. Я отпустил.
Думал: правильно. Пусть привыкает.
А ночью лежал и думал: зачем отпустил?
Куда торопился?
Про то, как он женился — я приехал на свадьбу,
сидел за столом, пил немного, говорил тост.
Что-то про семью и про счастье.
Правильные слова. Чужие.
А хотел сказать другое.
Хотел сказать: ты — лучшее, что я сделал в этой жизни.
Единственное стоящее.
Не сказал.
В конце написал: «Я тебя люблю. Прости что так поздно».
Сложил листок. Положил на тумбочку сверху,
чтобы нашли сразу — если что.
Потом лёг. И неожиданно уснул.
Спал крепко. Первый раз за три ночи.
───⊰✫⊱───
Операция прошла нормально.
Я очнулся — белый потолок, трубки, холод.
Спросил у медсестры: всё?
Она сказала: всё. Лежите.
Дима приехал на следующий день.
Я услышал его голос в коридоре — он разговаривал
с врачом. Спрашивал что-то про давление, про лекарства.
Голос — взрослый, серьёзный. Я его не сразу узнал.
Он вошёл в палату.
Пауза. Снег за окном перестал.
Я смотрел на него и думал о странном:
у него галстук. Синий, чуть съехавший набок.
Он всегда так — надевает и не смотрит в зеркало.
С пятнадцати лет так.
Я тогда поправлял. Молча — просто подходил и поправлял.
Он не говорил ничего. Давал поправить.
Сейчас я лежал с трубкой в руке и не мог встать.
— Привет, — сказал он. Поставил сумку на стул.
В сумке, я потом увидел, были апельсины и какао.
Как будто я маленький. Как будто он — мой отец.
— Привет, — сказал я.
Он сел рядом. Помолчал. Посмотрел на капельницу,
на тумбочку. На листок.
Листок лежал там, где я оставил.
Я не успел ничего сказать.
Он взял его. Развернул.
Я смотрел в потолок. Слышал, как он читает —
по дыханию слышал. Дыхание изменилось.
За окном гудела машина. Далеко, на улице.
Петровича перевели в другую палату — у меня была
тишина, только капельница тихо капала.
Кап. Кап.
Я думал: что сейчас скажет?
Скажет — пап, ладно, не надо было писать.
Или ничего не скажет. Положит листок обратно.
Мы оба сделаем вид.
Мы умеем делать вид.
Он молчал долго. Я не смотрел на него.
Смотрел на трещину в потолке — она шла от лампы
к стене, тонкая, почти незаметная.
— Ты мог сказать раньше, — произнёс он тихо.
Я повернул голову.
Он держал листок двумя руками. Смотрел в него,
не на меня.
— Я думал — ты знаешь, — сказал я.
Он не ответил сразу.
Долгая пауза. Капельница капала.
— Я не знал, — сказал он наконец. — *Я думал — ты просто
такой. Что так и должно быть.*
Я закрыл глаза.
Вот оно.
Тридцать шесть лет.
Он думал — так должно быть.
Я тоже так думал. Про своего отца.
И тоже — не знал.
───⊰✫⊱───
Дима уехал вечером.
Перед выходом остановился у двери. Надел куртку.
Потом обернулся.
— Пап.
Я смотрел на него.
— Я тоже, — сказал он. Больше ничего.
Дверь закрылась.
Я лежал и смотрел в потолок.
В трещину — от лампы к стене.
Думал: можно ли наверстать тридцать шесть лет?
Не знаю. Наверное, нет.
Время не возвращается. Мальчик, который падал и смотрел
на меня — ждал, заплачу ли — тот мальчик вырос.
Стал взрослым мужчиной с синим галстуком набок.
Но письмо он забрал с собой.
Я видел — сложил и убрал во внутренний карман.
Я не знаю, что это значит.
Может — ничего. Может — что-то.
За окном было темно. Снег снова начался.
Правильно ли я прожил эту жизнь?
Не знаю.
Я работал. Кормил. Отпускал — думал, что это и есть любовь.
Может, и есть. Только этого оказалось мало.
Или — было достаточно, но слова тоже нужны.
Обоим.
Я взял чистый листок из тумбочки.
Подумал: надо написать ещё одно письмо.
Не на случай смерти — просто так.
Пусть знает.
Правильно ли я сделал? Не знаю.
Но по-другому уже не умею.
───⊰✫⊱───
А вы говорите близким что любите их — или тоже думаете, что они знают?
