Дочь сказала это за ужином. Между «передай соль» и «можно я телефон возьму».
— Дядя Паша всегда приходил, когда ты на работе, — сказала она, не отрываясь от тарелки. — Он мне мультики ставил. Смешные. Жалко, что он больше не приходит.
Я не сразу понял. Переспросил — зачем-то спокойно, как будто речь о погоде.
— Ну, этот. Мамин друг. Он приходил почти каждую неделю. А потом перестал.
Я положил вилку.
Маша ела суп. Семь ложек подряд. Она не знала что сказала.
Ей одиннадцать лет. Она просто скучает по человеку, который ставил ей мультики.
Почти каждую неделю. Два года. Пока я был на работе.
Я встал. Сказал что-то про чай. Вышел на балкон. Закурил — я не курил восемь лет.
Виктория в тот момент была в душе. Я слышал как шумит вода.
Стоял и смотрел во двор. Внизу дети гоняли мяч. Фонарь мигал — третью неделю. Я всё собирался позвонить в управляющую компанию.
Не позвонил. Некогда было.
Всегда было некогда.
Десять лет я работал на двух работах. Прораб на стройке с семи утра, потом проекты на удалёнке до полуночи. Выходные — через раз. Отпуск — неделя в году, если повезёт. Зато ипотека закрыта. Зато машина. Зато Маша в хорошей школе.
Зато Виктория не нуждалась ни в чём.
Я думал — это и есть любовь. Мужская. Настоящая.
Вода в душе перестала шуметь. Я докурил. Выбросил окурок.
Подумал: может, я неправильно понял. Может, это другой Паша.
Но сам знал — правильно понял. И никакого другого Паши не было.
На следующий день я приехал на объект раньше обычного.
Ноябрь. Семь утра. Темно ещё. Стройка на Варшавке — девятиэтажный жилой дом, третий этаж уже под крышей. Я стоял у забора, смотрел на кран, и думал о вещах, о которых думать не хотел.
За пятнадцать лет в строительстве я научился одному: когда не знаешь что делать — делай что-нибудь руками. Работа не обманывает. Материалы не врут. Бетон схватывается ровно столько, сколько написано в нормативе.
Люди — другое дело.
Бригадир Толик подошёл с термосом, протянул крышку с кофе. Я взял. Мы стояли молча. Он что-то почувствовал — Толик всегда чувствовал, когда не надо говорить.
Я думал о том, как выглядел мой обычный день.
Подъём в шесть. Виктория ещё спит. Маша ещё спит. Я на кухне один — чай, бутерброд, куртка, ключи. Объект. Потом удалёнка. Потом снова объект. Домой в восемь, в девять, иногда в десять. Маша уже спит. Виктория смотрит что-то в телефоне. «Ужин в холодильнике.» «Спасибо.» «Как там?» «Нормально.»
Нормально. Каждый день — нормально. Пять лет подряд.
Потом я за ноутбук. Она спать. И я думал что мы живём хорошо.
Толик сказал:
— Дим, ты сегодня сам не свой.
— Всё нормально, — ответил я.
Он кивнул. Отошёл.
Я смотрел на кран и думал: она же говорила. Не прямо — но говорила. «Ты никогда не дома.» «Маша тебя почти не видит.» «Мне иногда так одиноко.»
Я отвечал: «Вик, я стараюсь ради вас. Ты же понимаешь.»
Она замолкала. Я думал — согласилась.
Она не соглашалась. Она просто перестала говорить.
Вечером я пришёл домой раньше. Специально.
Маша была у подруги. Виктория стояла на кухне — спиной ко мне, резала лук. Обычная картина. Сколько раз я видел эту картину.
Я сказал:
— Вик. Нам надо поговорить.
Она не обернулась сразу. Продолжала резать. Потом положила нож. Обернулась.
Посмотрела на меня — и всё поняла. По лицу видел: поняла, что я знаю.
— Маша сказала, — не спросил, просто сказал.
Она кивнула.
Я ждал что она начнёт объяснять. Оправдываться. Говорить что это ничего не значило. Люди так делают. Я тоже хотел — чтобы она сказала что-нибудь такое.
Она не сказала.
— Дима, — начала она. — Я не искала это. Я не хотела. Но ты… тебя не было. Ты был — но тебя не было. Понимаешь?
Я молчал.
— Паша просто сидел рядом. Разговаривал. Спрашивал как я. Просто — как я. Ты последний раз спрашивал — когда?
Я хотел сказать: я работал. Я зарабатывал. Я всё для этой семьи.
Не сказал. Потому что понял — она права. Это было больнее всего.
— Почему ты мне не сказала? Раньше.
— Я говорила. Ты не слышал. Или слышал — и уходил за ноутбук.
Я сел на табурет. Просто сел — потому что ноги не держали.
На плите кипела вода. Пар поднимался к вытяжке. За окном уже темно. Ноябрь. Фонарь во дворе снова мигал.
Я подумал: надо всё-таки позвонить в управляющую. Потом удивился этой мысли — что именно сейчас думаю о фонаре.
Голова ищет выход — хоть куда-нибудь.
— Ты его любишь? — спросил я.
Она помолчала.
— Нет. Любила тебя. Просто устала любить в пустоту.
Устала любить в пустоту.
Я не ответил. Сидел и смотрел на свои руки. Руки строителя — в мозолях, с въевшейся под ногти пылью. Руки, которые держали эту семью десять лет.
И не держали — одновременно.
Может, я сам виноват. Скорее всего — сам. Она говорила, а я переводил в деньги. Она просила присутствия, а я покупал ей пальто. Думал: вот же я, вот же всё что нужно.
Оказалось — не всё.
Я уходил утром, пока она спала.
Собрал немного — сумка, документы, рабочая одежда. Взял со стола ключи от машины.
На кухне пахло кофе — она поставила с вечера на таймер. Всегда ставила. Каждое утро, пока я ещё спал или уже уходил, кофе был готов. Это она делала для меня.
Кофе для мужа, который уходил до того, как она просыпалась.
Я налил в кружку. Выпил стоя, у окна. Двор внизу был пустой. Раннее утро. Фонарь больше не мигал — то ли починили ночью, то ли просто сгорел.
Потом я зашёл к Маше.
Она спала на животе, одна рука свесилась с кровати. На полу — учебники, рюкзак, наушники. На столе — кружка с карандашами, которую она разрисовала в третьем классе. Маркерами. Я тогда ругался — зачем испортила нормальную кружку.
Она смеялась.
Я сел рядом на краешек кровати. Осторожно, чтобы не разбудить.
Смотрел на неё долго. На эту свесившуюся руку. На эту кружку с карандашами.
Думал: она будет спрашивать где папа. Виктории придётся что-то говорить. Маше придётся как-то с этим жить.
Я не придумал ничего лучше, чем просто встать и уйти.
Поправил одеяло. Заправил обратно руку.
Вышел тихо.
В машине написал Виктории одно сообщение.
Вик, буду звонить Маше каждый день. За квартиру плачу
пока не договоримся. Прости, что не умел иначе.
Отправил. Завёл машину. Не поехал сразу — сидел минут десять, смотрел на подъезд.
Окно детской было тёмным. Маша ещё спала.
Я подумал: она вырастет. Будет помнить дядю Пашу, который ставил мультики. Может, запомнит отца, который приходил поздно. А может — просто отца, которого однажды не стало дома.
Не знаю что хуже.
Потом всё-таки поехал.
Прощай, моя девочка. Прости папу.
Он поступил правильно — или всё-таки зря ушёл, не поговорив с дочерью?
