Дача досталась нам в наследство — голый участок, старый сарай и яма под фундамент, которую муж выкопал ещё при Советах и забросил. Валерий говорил: достроим, будем жить на земле. Я верила.
Двадцать лет я не брала отпуск. Каждый август, пока цех гудел и плавился от жары, я оставалась за старшего в ОТК и получала компенсацию деньгами. Четыре недели в год — в копилку. Так мы клали фундамент, ставили стены, тянули электричество.
Дом получился хороший. Крепкий. Валерий вышел на пенсию в мае — уехал «обживаться». Я оставалась на заводе до августа: надо было закрыть квартал, сдать отчёты. Так всегда.
В августе я приехала.
Калитку открыла незнакомая женщина.
Она смотрела на меня без испуга. Спокойно — как хозяйка смотрит на чужого человека, зашедшего не туда.
— Вам кого? — спросила она.
Я не ответила. Просто смотрела на грядки — мои грядки, которые я разбивала три года подряд. На крыльцо, которое мы красили вместе с сыном. На куст смородины у забора — тот самый, который я привезла с родительской дачи после смерти отца.
Валерий вышел следом. Увидел меня. Замер на секунду.
Потом сказал:
— Нина. Ну… заходи.
Я не зашла.
* * *
Это всё началось не в августе. Задним умом я понимаю — гораздо раньше.
Завод у нас химический, на окраине Дзержинска. Я пришла туда в двадцать три года — после техникума, по распределению. Думала: временно. Осталась на тридцать четыре года.
Валерий работал там же, в цехе. Мы познакомились на профсоюзном собрании. Он был весёлый, громкий, умел рассказывать анекдоты так, что весь стол смеялся. Мне казалось — живой. Настоящий.
Поженились через год. Сразу начали копить на своё жильё, потом на машину, потом на дачу. Всегда на что-то копили. Всегда было «потом».
Я не жаловалась. Я думала — так и надо. Так живут все.
Когда Валерий вышел на пенсию, я даже обрадовалась. Думала: вот теперь. Теперь он там, дом готов, в следующем августе возьму наконец отпуск — первый за двадцать лет — и приеду. Посижу на веранде. Похожу по своим грядкам. Съем смородину прямо с куста.
Я уже представляла это. Серьёзно — представляла, как иду босиком по траве.
* * *
Валерий звонил редко. Я не придавала значения — он никогда не был разговорчивым по телефону. «Всё нормально», «картошку посадил», «крышу надо перекрыть» — вот и весь разговор.
В июле он приехал в город за инструментом. Зашёл домой, поел, собрал сумку.
— Надолго обратно? — спросила я.
— До осени, наверное.
— Может, я на выходных приеду?
Он помялся.
— Не надо пока. Там грязь, ремонт. Неудобно.
Я кивнула. Ремонт — значит ремонт. Мне ли не знать, как это бывает.
Через неделю я звонила ему вечером — он не брал трубку. Потом перезвонил: «Спал уже, устал». Я не стала расспрашивать.
В конце июля позвонила сноха — жена нашего сына Димы. Голос у неё был странный, осторожный.
— Нина Павловна, я не знаю, говорить вам или нет…
— Говори.
— Дима был там на прошлой неделе. По дороге заехал, без предупреждения. Там… там женщина какая-то. Валерий сказал Диме — соседка помогает по хозяйству. Но Дима говорит — не похоже на соседку.
Я молчала.
— Нина Павловна?
— Слышу тебя.
Положила трубку. Сидела на кухне. За окном орали дети во дворе — школьные каникулы. Кто-то ехал на велосипеде и звонил в звонок: дзинь, дзинь, дзинь.
Я встала. Налила воды. Выпила.
Потом позвонила Валерию.
— Дима заезжал к тебе?
Пауза.
— Ну, заезжал.
— Кто там была за женщина?
— Зинаида. Соседка. Помогает с огородом, я же один не справляюсь.
— Соседка.
— Ну да.
— Хорошо, — сказала я.
И снова положила трубку.
Я думала — может, правда соседка. Может, я накручиваю. Двадцать шесть лет вместе — разве можно вот так. Разве бывает вот так.
Бывает. Я это уже знала — просто не хотела знать.
На следующей неделе я задержалась на работе допоздна. Выходила из проходной около девяти. И услышала, как Валерий разговаривает по телефону — он как раз звонил мне, я не успела взять, а потом связь сорвалась, и он, видимо, попал на чужой вызов. Потом я поняла — он звонил Диме. Говорил не зная, что я слышу.
— …да она сама виновата. Всю жизнь только завод, завод. Домой придёт — молчит, устала. Зинаида хоть живая. С ней поговорить можно.
Я стояла у турникета. Вахтёрша смотрела на меня.
— Женщина, вы выходите?
— Да, — сказала я. — Выхожу.
* * *
В субботу утром я встала в шесть. Заварила кофе. Выпила стоя, у окна — небо было белёсое, без солнца, такое бывает в конце августа в Дзержинске.
Взяла лопату из кладовки. Старую, ещё отцовскую — черенок отполирован до блеска чужими ладонями и моими.
Поехала на дачу.
Дорога заняла сорок минут. Я не думала ни о чём. Включила радио — там говорили про погоду. Ожидается дождь. Я выключила.
Свернула на просёлок. Припарковалась за сто метров до участка.
Запах я почувствовала раньше, чем увидела дом. Дым от мангала. Кто-то жарил мясо — с утра, в субботу. Я подумала почему-то: шашлык надо мариновать с вечера. Интересно, она маринует с вечера или нет.
Вошла через калитку тихо. Валерий и женщина сидели на веранде за столом. Она была немолодая — лет пятидесяти, крупная, в цветастом халате. Смеялась над чем-то.
Валерий увидел меня первым. Встал.
— Нина…
— Сиди, — сказала я.
Я шла к забору. К смородиновому кусту. Он вырос за эти годы — большой, раскидистый. Я помнила, как везла его с родительской дачи после похорон отца, завёрнутым в мокрую тряпку. Папа сажал его в год моего рождения.
Я воткнула лопату в землю.
— Ты что делаешь? — голос Валерия был растерянный.
— Забираю своё.
— Нина, ну погоди, давай поговорим…
Земля была мягкая — недавно поливали. Лопата шла легко. Я копала и думала про отца. Про то, как он учил меня окучивать картошку. Про то, как пах его старый брезентовый фартук. Про то, что он умер в марте, а я взяла три дня и вернулась на работу, потому что квартал, потому что отчёты.
Всегда — потому что.
— Нина, это же наше. Общее.
Я не ответила.
Куст поддался. Я подняла его с комом земли, завернула в мешковину, которую привезла с собой. Руки были в земле по локоть.
Женщина на веранде молчала. Умная, видимо.
Я подняла куст.
Я подняла лопату.
Повернулась.
Валерий стоял передо мной — постаревший, с этими своими обвисшими плечами, в старой рубашке, которую я стирала, наверное, сто раз. Смотрел виновато и одновременно — как смотрят, когда хотят, чтобы всё само рассосалось.
— Ну скажи хоть что-нибудь, — сказал он.
— Я думала, мы будем здесь жить, — сказала я. — Вдвоём. Я так представляла. Отпуск первый за двадцать лет.
Он молчал.
— Ты тут живёшь, — сказала я. — Живи.
* * *
Куст я поставила на заднее сиденье. Открыла окно — чтобы не задохнулся.
Пока ехала обратно, начался дождь. Тот самый, который обещали по радио. Дворники ходили туда-сюда, и я смотрела на дорогу, и думала о том, что надо позвонить в кадры — узнать насчёт отпуска. Двадцать лет — это двадцать лет. Положено же куда-то ехать.
Может, в Анапу. Я никогда не была в Анапе.
Дома я поставила куст на балконе. Земля ещё влажная, перезимует в ведре. Весной посажу — у мамы на огороде есть место, она давно зовёт.
Вечером позвонил Дима.
— Мама, ты как?
— Нормально.
— Он звонил мне. Говорит, ты приехала и уехала. Ничего не сказала.
— А что говорить.
Дима помолчал.
— Мам. Ты куст забрала.
— Это дедов куст.
— Я знаю.
Мы помолчали вдвоём — он там, я здесь. Дождь барабанил по балконному стеклу.
— Приедешь к нам в воскресенье? — спросил Дима. — Внуки соскучились.
Я посмотрела на куст. Тёмная листва, влажная от дороги.
— Приеду, — сказала я.
Положила трубку.
За двадцать лет я ни разу не взяла отпуск. Копила на дом, который построила.
Он там. Я здесь.
Куст — на балконе.
Всё правильно.
Она не сказала ему ни слова. Правильно сделала — или стоило объясниться?
