Двадцать две тысячи. Каждый месяц, восьмого числа, — смс от банка. Я научилась не смотреть на сумму. Просто перевожу в продукты, в садик, в ботинки, которые Мишка снова вырос.
Но вчера мне показали его переписку.
Мы с Денисом прожили девять лет. Познакомились на втором курсе, женились в двадцать четыре, Мишка родился через два года. Обычная история. Таких миллион.
Развелись три года назад. Я не буду говорить, что он плохой человек. Просто мы стали чужими — тихо, без скандалов, как вода, которая уходит из крана по капле. Ты не замечаешь, пока не повернёшь и не услышишь пустоту.
Денис ушёл в феврале. Мишке было четыре.
Первое время он брал сына каждые выходные. Потом через выходные. Потом — раз в месяц, если не в командировке. Я не скандалила. Думала — притрётся, войдёт в ритм, станет лучше. Я думала, отцовство — это инстинкт, который просыпается.
Оказалось — нет. Не у всех.
Алименты он платит исправно, это правда. Двадцать две тысячи, восьмого числа. Я даже благодарна была поначалу — слышала истории, когда не платят вообще, когда прячут доход, когда ребёнок годами ждёт копейки. У нас не так.
Мы живём с мамой в двухкомнатной на Бутово. Мама на пенсии, помогает с Мишкой — забирает из садика, сидит когда болеет. Я работаю менеджером в небольшой компании, зарплата тридцать восемь тысяч, иногда чуть больше если квартальная премия.
Считаю каждый рубль. Не жалуюсь — привыкла. Просто считаю.
Садик обходится в шесть двести в месяц, плюс питание — ещё восемьсот. Продукты на Мишку — я смотрела, записывала — тысяч семь минимум если с фруктами и нормальным мясом, а не одними макаронами. Осенью купили ботинки — три четыреста, куртку — четыре восемьсот. Кружок по рисованию — тысяча двести в месяц, он сам попросил, глаза горели. Лекарства — в этом году Мишка болел пять раз, садиковский, обычное дело, на антибиотики и капли ушло больше восьми тысяч за год.
Это только ребёнок. Без меня. Без коммуналки. Без транспорта.
Денис об этом не знает. Или не хочет знать.
Мы почти не разговариваем. Только по делу — расписание встреч с сыном, справки для садика, врачи. Короткие сообщения. Сухо.
Я не жду от него большего. Я давно перестала ждать.
Но в пятницу мне написала Катя — моя подруга, мы с ней знакомы ещё со школы, она иногда пересекается с общими знакомыми Дениса.
«Лен, ты видела, что он пишет про тебя пацанам?»
Я не сразу ответила. Стояла на кухне, помешивала суп. Мишка в комнате строил что-то из лего, бубнил себе под нос.
«Нет. А что?»
Она прислала скриншот.
* * *
Я читала медленно. Перечитала два раза.
Денис писал другу — Антону, они дружат лет пятнадцать:
«Смотрю её сторис — вечно в салонах. Маникюр, солярий, брови. Конечно, я же плачу почти двадцатку. Хули не ходить. Живёт на мои деньги и в ус не дует.»
Антон ответил что-то сочувственное. Денис продолжал:
«Я специально через бухгалтерию сделал, чтоб официально меньше проходило. Юрист помог. Пусть радуется что вообще платят, некоторые вообще ничего не получают.»
Суп кипел. Я выключила газ.
Села на табуретку.
Мишка в комнате всё строил, бубнил. Я слышала его голос — тихий, сосредоточенный. Семь лет. Серьёзный не по годам.
Я думала, что злость придёт сразу. Но пришло что-то другое. Усталость, наверное. Такая глубокая, что даже слёз не было.
Двадцать две тысячи — это «живёт на мои деньги».
Маникюр я делала в последний раз в марте. Перед собеседованием на другую работу — не взяли, но я хотя бы выглядела нормально. Стоил шестьсот рублей, студия рядом с домом, самый дешёвый вариант. В сторис поставила фото — просто так, настроение было.
Солярий — один раз, на день рождения. Подруги подарили сертификат на пятьсот рублей. Я потом смеялась, что это первый подарок за год только для меня.
Он смотрел мои сторис. Считал.
И при этом специально занижал доход, чтобы платить меньше.
Я встала. Пошла в комнату к Мишке. Он поднял голову:
— Мам, смотри, я башню построил.
— Вижу. Высокая.
— Самая высокая в мире, — сказал он серьёзно. — Выше Москва-Сити.
Я села рядом на пол. Он тут же прилип ко мне, не отрываясь от своих деталей. Тёплый. Пахнет садиком и чем-то сладким — утром ел булку с вареньем.
Я думала — надо что-то сделать. Позвонить юристу. Написать ему самой. Потребовать пересчёта.
Я думала, что у меня есть силы на скандал.
Сил не было.
Я обняла Мишку. Он удивился, засмеялся:
— Мам, ты чего?
— Ничего. Просто так.
Вечером я открыла телефон и написала Кате: «Спасибо, что показала».
Больше ничего не написала. Что тут скажешь.
Легла поздно. Смотрела в потолок. За стеной мама смотрела какой-то сериал, слышно было приглушённо.
Я думала — он видит сторис с маникюром и считает, что я живу хорошо. Что его деньги — это роскошь, а не базовый минимум. Что я должна быть благодарна. Восемь тысяч в прошлом году только на лекарства. Он не знает. Не хочет знать.
* * *
В понедельник я позвонила Наталье Сергеевне — юрист, она вела наш развод. Объяснила ситуацию.
— Если он официально занижал доход через бухгалтерию, это можно оспорить, — сказала она спокойно. — Нужны документы. Запрос в налоговую, иногда помогает справка с банка. Долго, но реально.
— Сколько это займёт?
— Месяца четыре минимум. Может полгода.
— И сколько стоит?
Она назвала сумму. Я помолчала.
— Я подумаю.
Положила трубку. Сидела в обеденный перерыв в переговорной, коллеги ушли обедать. За окном шёл дождь, мокрый асфальт блестел.
Четыре месяца нервов, документов, судов — и в итоге, может быть, тысячи три-четыре сверху в месяц. Может.
Я не знала, есть ли у меня на это силы.
Написала Денису. Коротко:
«Нам нужно поговорить о деньгах на Мишку.»
Он ответил через два часа:
«Я плачу по решению суда. Всё законно.»
Я смотрела на эти слова. Перечитала.
Всё законно.
Написала:
«Садик — семь тысяч. Кружок — тысяча двести. Лекарства в этом году — восемь тысяч за год. Куртка — пять тысяч. Ботинки — три четыреста. Продукты. Это только часть. Ты правда думаешь, что двадцать две тысячи это много?»
Долгое молчание. Минут двадцать.
Потом:
«Ты умеешь планировать бюджет или нет? Это твои проблемы.»
Я убрала телефон.
Руки не дрожали. Я не плакала. Просто сидела и смотрела в окно на дождь.
Вечером забрала Мишку из садика. Он рассказывал про какого-то мальчика, который принёс динозавра и дал всем посмотреть. Говорил быстро, перескакивал, смеялся.
Я держала его за руку и слушала.
Думала — он не знает ничего. Ни про двадцать две тысячи, ни про скриншоты, ни про юриста. Просто идёт рядом, рассказывает про динозавра, сжимает мою руку своей маленькой тёплой ладонью.
Дома мама поставила суп разогреваться. Спросила как день. Я сказала — нормально.
Не рассказала ей ничего. Зачем расстраивать. Она и так всё понимает, просто молчит, чтоб мне не было хуже.
Ночью я снова не спала. Лежала, слушала как Мишка дышит за стеной. Я думала — может, надо судиться. Надо добиться. Надо показать ему все чеки, все квитанции, всю эту математику, которую я веду в заметках телефона уже три года. Но я также думала — даже если добьюсь. Даже если суд пересчитает. Он всё равно будет смотреть мои сторис и считать. Ничего не изменится в его голове. Ничего.
* * *
Прошло полгода.
Я всё-таки пошла к юристу. Собрала документы — справки, чеки, запросила через налоговую данные о его реальном доходе. Наталья Сергеевна оказалась права: через бухгалтерию его компании проходила только часть зарплаты, остальное шло в обход. Суд длился четыре месяца. Я взяла на два заседания отгулы за свой счёт.
Алименты пересчитали. Теперь платит двадцать девять тысяч.
Семь тысяч разницы.
Я не чувствовала победы. Я думала, почувствую — хоть что-то. Справедливость, облегчение, злорадство даже. Но когда пришло первое смс на новую сумму — просто подумала: это на кружок и часть продуктов.
И всё.
Денис не позвонил. Не написал ничего, кроме уведомления от банка. Мишку взял на выходные один раз за эти полгода — на день рождения сына, в ноябре. Привёз большую машину на пульте управления. Мишка обрадовался.
Вечером, когда Денис уехал, сын сидел с этой машиной и спросил:
— Мам, а папа почему не остался на торт?
— Торопился.
— Куда?
Я не знала что сказать.
— По делам, — сказала я.
Мишка покрутил машину в руках. Потом тихо:
— Он меня любит?
Ком в горле встал намертво. Я улыбнулась — не знаю как, но улыбнулась:
— Любит. По-своему.
Мишка кивнул. Поверил. Семь лет — ещё верят.
Я вышла на кухню. Мама сидела с чаем, смотрела на меня. Ничего не спросила. Налила мне чашку, пододвинула.
Я села. Взяла чашку двумя руками — горячая.
За окном темнота, ноябрь, восемь вечера. В подъезде хлопнула дверь, потом тишина.
Я думала — девять лет. Мишка. Квартира на Бутово, мамин суп, заметки с чеками в телефоне. Двадцать девять тысяч восьмого числа.
Я думала, что если терпеть и не шуметь — станет легче. Что он сам поймёт. Что отцовство достучится.
Не достучалось.
Он смотрит мои сторис и видит женщину, которая живёт на его деньги.
Я смотрю на Мишку и вижу мальчика, который спрашивает — папа меня любит?
И я отвечаю — любит. По-своему.
Потому что по-другому не умею.
Потому что правда в семь лет — это слишком много.
Сижу на кухне. Мама ушла спать. Чай остыл.
Я думала, что алименты — это про деньги.
Оказалось — это про то, как один человек видит ребёнка как статью расходов, а другой видит его каждый день.
Двадцать девять тысяч. Восьмого числа.
А любовь — каждый день. Без выходных. Без командировок.
* * *
Скажите честно — вы бы рассказали сыну правду об отце? Или молчать до последнего, пока он сам не вырастет и не поймёт? Мнения разделились даже среди моих подруг.
Если история откликнулась — поставьте лайк. Такие истории важно рассказывать.
