Три тысячи рублей. Перевела маме на анализы. Я не спросила, на какие анализы. Не спросила, почему снова с моей карты. Просто открыла приложение и нажала «отправить». Привычка за двадцать два года — она сильнее любого вопроса.
Виктор сидел в гостиной, смотрел что-то в телефоне. Я поставила чайник и стала смотреть, как закипает вода. За окном темнело. На работе сегодня был аврал — квартальный отчёт, принтер клинило дважды, Лена просила помочь со сводной таблицей. Я помогла.
Дома я тоже всегда помогала.
За ужином Виктор сказал, что мама плохо спала. Что надо бы съездить в субботу. Я кивнула. Я думала — ну, мама болеет. Ей семьдесят шесть. Это нормально.
На следующий день Лена принесла кофе и поставила кружку прямо на мои бумаги.
— Ир, вы за год сколько Людмиле перевели?
Я подняла голову. Лена смотрела без осуждения — просто спрашивала. Мы работаем вместе двадцать лет, она знает про свекровь всё.
— Ну, по-разному. Иногда три, иногда пять.
— В месяц?
Я не ответила. Стала считать в уме. Три умножить на двенадцать — уже тридцать шесть тысяч в год. А бывало и пять. А бывало — «мама, ремонт в ванной». Бывало — «мама, зубы». Бывало — «мама сказала, хороший санаторий, всего восемьдесят тысяч».
Лена молча ушла к своему столу.
Вечером я достала тетрадь. Старую, в клеточку — я всегда вела учёт, профессиональная привычка. Там было всё: коммунальные, продукты, одежда, лекарства. И отдельной строкой — Людмила.
Я считала минут сорок.
Цифра вышла такая, что я закрыла тетрадь и убрала её в ящик стола.
Я думала — ничего страшного. Сын помогает матери. Это правильно. Это по-человечески. Мы справляемся.
Только вот отпуск мы не брали пять лет. Андрею на съёмную квартиру помогли один раз — и то я три месяца откладывала со своей зарплаты. Своё пальто я донашивала четвёртый сезон. Не потому что денег совсем не было. Потому что сначала — мама. Всегда сначала — мама.
Виктор пришёл поздно, разогрел ужин, поел молча. Я сидела за столом с кружкой чая и смотрела на него. Обычный мужик. Пятьдесят один год. Немного располнел. Волосы поредели на макушке. Двадцать два года рядом.
— Устал? — спросила я.
— Угу.
Он поставил тарелку в раковину и ушёл в спальню. Я осталась на кухне.
За окном шёл мелкий дождь. Соседи сверху двигали что-то тяжёлое. Я думала: всё нормально. У всех так.
Людмила попала в больницу в середине февраля. Виктор ездил каждый день — сразу после работы, иногда в обед. Возвращался поздно, молчаливый, с запахом больничного коридора.
Я не ездила. Свекровь меня не ждала — это было понятно без слов. За двадцать два года она ни разу не назвала меня по имени в тёплом смысле. Только «Ирина» — сухо, как к чужой.
Я готовила, убирала, работала. Ждала.
На третьей неделе решила поехать сама. Просто так. Виктор был на работе, и я подумала: надо же, человек лежит в больнице. Купила мандарины и поехала.
Людмила лежала у окна. Когда я вошла, она посмотрела без радости, но кивнула. В палате было ещё две женщины. Я поставила мандарины на тумбочку, спросила, как самочувствие.
Потом в коридор вышел племянник Виктора — Костя, лет сорока, живёт в соседнем городе. Мы кивнули друг другу.
Дверь в палату была приоткрыта, и я услышала — не специально, просто стояла рядом — как Людмила говорит ему:
— Ты не переживай. Всё оформлено. Квартира твоя. Давно уже.
Я стояла в коридоре и смотрела на линолеум. Потом пошла к лифту. Спустилась. Вышла на улицу. Февраль. Холодно. Мандарины я так и не отдала — в руках держала пакет.
Я думала — может, я неправильно поняла. Может, речь о другой квартире. Может, не надо делать поспешных выводов.
Вечером я решила не говорить Виктору. Зачем скандалить раньше времени? Он и так весь в заботах о матери. Вот выпишут — тогда спокойно поговорим.
Это была моя ошибка. Я дала себе время убедить себя, что всё не так страшно.
Через три дня мой телефон разрядился, когда я ждала звонка от Андрея. Виктор был в душе. Я взяла его телефон — просто позвонить сыну.
Экран зажёгся. Там было сообщение.
Я увидела имя: Наташа.
Я не собиралась читать. Но прочитала. Не одно. Много.
Стояла у кухонного стола и читала. Слышала, как в ванной шумит вода. Сердце не замерло — нет. Просто стало очень тихо внутри. Как когда выключают холодильник и понимаешь, что он всегда гудел.
Я положила телефон на место. Виктор вышел из душа, прошёл мимо. Сказал «спать иду». Я ответила «угу».
Я думала — мне нужно время. Нужно подумать. Нужно разобраться.
Я включила чайник и стала ждать, когда закипит.
Разговор я начала в субботу утром. Без крика. Без слёз. Просто села напротив и сказала:
— Витя, квартира Людмилы. Она переоформлена на Костю?
Он поднял глаза от кружки.
— Откуда ты знаешь?
— Значит, да.
Он помолчал. Потом:
— Мама сама решила. Это её право. Ей так спокойнее.
— Когда?
— Давно. Лет десять назад.
Десять лет назад. Я уже тогда переводила деньги. Уже тогда откладывала на отпуск, который мы не взяли. Уже тогда донашивала пальто.
— И ты знал.
— Ира, это мамина квартира. При чём здесь ты?
Я посмотрела на него. Обычное лицо. Спокойное.
— А Наташа — тоже не при чём?
Пауза была короткая.
— Ничего серьёзного. Не выдумывай.
Он встал, поставил кружку в раковину и ушёл в гостиную. Включил телевизор.
Я сидела на кухне и слышала, как за стеной говорит диктор.
На следующей неделе я взяла отгул и поехала к нотариусу. Просто уточнить — есть ли у нас какие-то права на квартиру Людмилы.
Нотариус посмотрела на меня спокойно.
— Квартира переоформлена в 2016 году. Дарственная. Всё чисто. Никаких прав у вас нет.
Я поблагодарила и вышла.
2016 год. Андрею тогда было четырнадцать. Виктор в том году просил денег на «мамин ремонт в ванной». Я отдала сорок тысяч.
Людмила умерла в начале марта. Тихо, ночью. Виктор узнал утром, поехал сразу. Я собралась и поехала следом.
На похоронах было человек двадцать. Костя держался рядом с Виктором — как хозяин положения. Виктор плакал. Настоящими слезами, я видела.
Я стояла чуть в стороне в своём старом пальто и думала: я оплакиваю не её. Я оплакиваю двадцать два года, которые ушли вместе с ней в эту мёрзлую землю.
Лена потом спросила:
— Ты как?
— Нормально, — ответила я.
Это была правда. Мне не было плохо. Мне было никак.
Прошло полгода.
Мы развелись в июле. Виктор не возражал — только про квартиру поспорил. Адвокат сказал: делим пополам. Он согласился на мою долю в обмен на машину и часть накоплений. Я согласилась. Просто хотела закончить.
Виктор съехал в августе. К Наташе. Я узнала случайно — Андрей проговорился.
Андрей звонит раз в неделю. Старается быть нейтральным. Я понимаю — ему трудно. Не давлю.
Сейчас ноябрь. Я сижу на кухне. Линолеум в мелкий цветочек, холодильник гудит — всё то же самое. Только тихо. Телевизора нет. Виктор всегда включал телевизор.
Я взяла калькулятор. Привычка. Считала долго. Методично, как в бухгалтерии.
Зарплата за двадцать два года. Минус коммунальные, минус еда, минус необходимое. Остаток — то, что теоретически можно было откладывать.
Потом — то, что уходило Людмиле. Анализы, зубы, санатории, ремонты, «просто помочь».
Калькулятор показал цифру.
Я посмотрела на неё. Потом выключила экран.
Квартира Людмилы стоит сейчас, наверное, миллионов шесть. Может, семь — район неплохой. Она досталась Косте, которого я видела раз десять в жизни.
Деньги, которые мы отдавали, — ушли. Просто ушли. Растворились в чужой жизни, в чужих анализах, в чужом ремонте ванной.
Я думала, что строю семью. Что терплю — ради нас. Что потом будет лучше.
Потом не наступило.
Виктор сейчас живёт с Наташей. Наташа моложе меня на десять лет, детей у неё нет. Не знаю, счастлив ли он. Наверное, ему так проще — начать заново с человеком, который ещё не успел посчитать.
Андрей звонил вчера. Спросил, как я. Я сказала: нормально. Он помолчал и сказал: «Мам, ты молодец».
Я молодец. Двадцать два года молчала, переводила деньги, экономила, ждала. Молодец.
Лена говорит: начни с чего-нибудь нового. Съезди куда-нибудь. Живи для себя.
Я слушаю. Киваю.
Только вот сижу на кухне в ноябре, за окном темно, и не знаю — для чего, собственно, теперь считать. Раньше был смысл: семья, бюджет, цель.
Теперь только я и калькулятор.
Я думала — если терпеть, само наладится. Не наладилось.
Я думала — ради семьи. Семьи не было. Были я, и его мать, и цифры в тетради в клеточку.
И всё.
Если бы вы узнали про квартиру — вы бы ушли сразу или всё равно ждали бы? Или терпели бы ради сына?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят рассказы о настоящей жизни.
