Двадцать два года я думала, что молчать — это мудрость. Что терпеть — это любовь. Что если тянешь всё сама — значит, сильная.
Пока не слегла.
Замужем я с двадцати семи лет. Работаем оба — я бухгалтером, Андрей в строительной компании. Деньги в семью приносим оба. Но дом — всегда только я. Готовка, уборка, стирка, магазин, счета, ремонт по мелочи. Двадцать два года.
Я думала, он просто не замечает. Что скажу — и всё изменится. Но я не говорила. Всё ждала, что сам увидит.
А потом у меня поднялось давление. И за три дня я увидела всё.
Пятница. Половина восьмого вечера.
Я открыла дверь и сразу почувствовала — тихо. Не тем тихо, когда никого нет. А тем, когда есть, но тебя не ждут.
Андрей лежал на диване. Телевизор бубнил. Тапочки стояли посреди коридора — не у стены, а прямо посреди. Я обошла их и пошла на кухню.
На плите — ничего. В раковине — утренние кружки.
Я поставила сумки, сняла пальто прямо в кухне, чтобы не идти обратно в коридор, и полезла в холодильник. Была курица. Была картошка. Значит, будет ужин.
— Привет, — крикнул Андрей из гостиной.
— Привет.
Больше ничего. Он не встал. Не спросил, как день. Я и не ждала.
Я думала, что это нормально. Что все так живут. Что усталость после работы — это общее, и незачем требовать нежностей.
Мы поженились в 2004-м. Мне было двадцать семь. Андрею — тридцать. Казалось, всё правильно — взрослые, серьёзные люди. Через два года родилась Катя. И тогда началось то, что я называла жизнью.
Я вышла из декрета через год — денег не хватало. Андрей говорил: «Молодец, справляешься.» Я справлялась. Катя на руках, работа, дом. Он справлялся с работой. Всё остальное было моё.
Катя выросла, уехала в другой город, снимает квартиру, звонит по воскресеньям. Иногда. Она говорит: «Мам, ты железная.» Не знаю, комплимент это или нет.
Пока жарилась картошка, я успела разобрать сумки, протереть плиту, вынуть из машины бельё и повесить его в ванной. Андрей пришёл на кухню, когда всё было уже готово.
— О, поела бы чего-нибудь, — сказал он, садясь.
Он имел в виду: спасибо. Примерно так это у нас переводится.
Я поставила перед ним тарелку и налила себе чай. Руки немного ныли — на работе был квартальный отчёт, сидела за компьютером восемь часов почти без перерыва. Но это же не повод жаловаться.
После ужина он ушёл обратно к телевизору. Я помыла посуду, протёрла стол, поставила на завтра варить фасоль. Потом вспомнила, что надо оплатить коммуналку — зашла через телефон, оплатила.
В одиннадцать я легла. Андрей ещё смотрел что-то. Я лежала и думала — устала. Просто устала. И что это — обычная пятница.
Засыпала с этой мыслью.
* * *
Суббота началась в восемь утра.
Не потому что хотелось. Просто у меня внутри что-то такое — просыпаюсь и уже думаю: надо постирать, надо в магазин, надо разморозить морозилку. Лежать без дела не умею. Наташа говорит, что это болезнь. Я думала — нет, это ответственность.
Андрей спал до десяти.
Пока он спал, я успела закинуть стирку, протереть полы в коридоре и на кухне, выкинуть старые овощи из холодильника и написать список на магазин. Когда он вышел на кухню — заспанный, в футболке — кофе уже стоял.
— Хорошо, — сказал он, садясь.
Я думала, что он имеет в виду кофе. Но, может, просто про утро в целом.
После завтрака я собралась в магазин. Список вышел длинный — продукты на неделю, ещё порошок закончился, и надо было взять воды. Тяжело.
— Андрей, поедешь со мной? Там тяжело будет.
Он посмотрел на экран телефона, потом на меня.
— Там же футбол в час. Может, сам съезжу потом?
— Потом — это когда?
— Ну, после матча.
Матч заканчивался в три. Значит, после трёх. Значит, к четырём. Ужин тогда в шесть, не раньше.
— Ладно, я сама.
Он ничего не ответил. Уже смотрел в телефон.
Я взяла сумки — две большие, холщовые — и поехала на автобусе. В Пятёрочке была очередь. Пока стояла, затекла спина. Набрала всё, что надо, сумки вышли тяжёлые — не поднять нормально, только тащить. В автобусе место не досталось, ехала стоя, сумки оттягивали руки.
Домой поднялась пешком — лифт снова не работал третью неделю, управляйка молчит. Девятый этаж.
На площадке остановилась, поставила сумки. Подышала. В голове мелькнуло — вот бы он вышел навстречу. Просто так. Встретил.
Позвонила в дверь — руки заняты, ключ не достать.
Андрей открыл через минуты три. В руке телефон. На экране — счёт матча.
— О, приехала. Давай.
Взял одну сумку. Одну из двух.
Я занесла вторую сама, разобрала всё, убрала по местам. Он уже вернулся к телевизору.
И вот тут я должна была что-то сказать. Должна была. Стояла на кухне с пустыми сумками в руках и думала: скажи. Скажи ему прямо — я устала, мне нужна помощь, так нельзя.
Но я сложила сумки и полезла за кастрюлей.
Я думала: ну и что, подумаешь. Зато дома порядок. Зато поедим нормально. Зато не поругались.
Вечером у меня заболела голова. Потом заложило уши. Я измерила давление — 165/100. Выпила таблетку, которую терапевт выписала ещё в марте «на всякий случай», и пошла гладить рубашки Андрея на следующую неделю.
Догладила последнюю. Встала.
Потемнело в глазах.
Я успела дойти до спальни и лечь. Больше в тот день я не встала.
* * *
Скорую Андрей всё-таки вызвал.
Я помню, как он стоял в дверях спальни — растерянный, с телефоном в руке. Не злой. Просто не знал, что делать. Врач приехала минут через сорок, измерила давление, сделала укол, сказала: три дня постельный режим, никакой нагрузки, таблетки три раза в день.
— Поняли? — спросила она, глядя на Андрея.
— Да, — сказал он.
Врач ушла. Андрей принёс мне воды и таблетку. Сел рядом на минуту.
— Ты как?
— Нормально.
— Ну ладно. Отдыхай.
И ушёл. Снова телевизор.
Я лежала и смотрела в потолок. За окном темнело. Я думала — сейчас он сам приготовит что-нибудь, вынесет мусор, хотя бы помоет кружки.
Утром понедельника он ушёл на работу как обычно, в половину восьмого. Заглянул в спальню, сказал «пока, выздоравливай». Дверь закрылась.
Я лежала и слушала квартиру.
Тишина. Потом — шорох, потом шум воды. Потом снова тишина. Мусор в ведре — я слышала запах с утра, у нас тонкие двери — никто не вынес.
К вечеру он прислал сообщение: «Заказал пиццу, тебе взять что-нибудь?»
Я написала: «Не надо, у меня есть печенье.»
Он написал: «Ок.»
На второй день я услышала, как он разговаривал по телефону — громко, как всегда. С кем-то из друзей, про рыбалку в следующие выходные. Смеялся. Потом загремела посуда в раковине — один раз, коротко. Потом опять телевизор.
Я позвонила Наташе.
Вышла на лестницу — не хотела, чтобы он слышал. Пахло чужими сигаретами. Снизу доносилось чьё-то бубнение.
— Ну как ты? — спросила Наташа сразу.
— Лежу.
— Он хоть что-нибудь делает?
Я помолчала.
— Пиццу заказал.
— Марин.
— Что?
— Это не помощь.
Я стояла на лестнице в тапочках и халате и смотрела на облезлую стену. Наташа развелась три года назад. Я тогда думала — зря. Что надо было работать над отношениями. Что одной хуже.
— Наташ, — сказала я. — Он просто не умеет.
— Марина. Ему пятьдесят два года. Он умеет. Просто не считает нужным.
Ком в горле появился неожиданно. Я сглотнула.
— Я его обслуживаю, — сказала я. Первый раз вслух. — Двадцать два года. Я его обслуживаю.
Наташа не ответила сразу. Потом тихо:
— Я знаю.
Я простояла на лестнице ещё минут десять после того, как мы попрощались. Потом вернулась в квартиру. Андрей лежал на диване. В раковине была гора посуды. На столе — коробка от пиццы, которую он не выбросил.
Я прошла мимо. Легла. Уставилась в потолок.
Я думала — ну хорошо. Три дня пройдут. Я встану. Всё пойдёт как раньше.
И не знала тогда, что «как раньше» — это и есть самое страшное.
* * *
На третий день я встала раньше, чем нужно было.
Не потому что полегчало. Потому что не могла больше лежать и слышать, как живёт квартира без меня. Раковина. Мусор. Запах залежавшейся еды.
Андрей ещё спал.
Я вышла на кухню. Стояла там минуту, просто смотрела. Посуда в раковине, крошки на столе, коробка от пиццы на подоконнике. Три дня. Всего три дня без меня.
Взяла тряпку. Начала убирать. Молча.
Андрей вышел в восемь. Зевнул, посмотрел на кухню — чистую, прибранную — и сказал:
— О, молодец. Встала.
Я обернулась.
Он уже шёл к холодильнику.
Молодец. Встала.
Я думала, что за три дня что-то изменится. Что он испугается, задумается, скажет — прости, я не понимал. Я думала, что болезнь — это как стоп-сигнал. Для нас обоих.
Для него это был просто понедельник.
Я приготовила завтрак. Он поел, собрался, ушёл. У двери сказал «пока» и добавил: «Таблетки не забывай.» Заботливо так.
Я закрыла дверь и осталась одна.
Долго стояла в коридоре. Потом пошла в спальню, открыла нижний ящик комода — там у меня лежит всякое старое. Документы, открытки, фотографии. Я сама не знала, что ищу.
Нашла.
Наша свадьба, 2004 год. Мне двадцать семь. Я в белом платье, смотрю в камеру и улыбаюсь так, как, наверное, больше никогда не улыбалась. Не потому что была счастлива — хотя была. А потому что верила.
Я думала, что любовь — это когда тебя видят. Когда замечают, что ты устала. Когда встречают у лифта с тяжёлыми сумками.
Та девочка на фотографии этого не знала.
Я долго смотрела на неё. На своё лицо — молодое, без этих складок у рта, без усталости в глазах. Она верила, что впереди — жизнь. Настоящая. Что будет кто-то рядом. По-настоящему рядом.
Я сложила фотографию и убрала обратно.
Вечером Андрей пришёл домой, сел ужинать — я успела приготовить — и спросил:
— Ну как, лучше?
— Лучше.
— Вот и хорошо. Не надо было так нагружаться.
Я посмотрела на него. Он ел, не поднимая глаза от тарелки. Спокойно. Обычный вечер.
— Андрей.
— М?
— Ничего.
Он кивнул и потянулся за хлебом.
Я сидела напротив и думала: он хороший человек. Не злой. Просто никогда не задумывался, что за этой кухней — я. Живая. Которая устаёт. Которой тоже бывает плохо.
И, наверное, не задумается.
Я помыла посуду. Протёрла плиту. Выключила свет.
В спальне, уже лёжа, я снова вспомнила ту девочку на фотографии. Как она смотрела в камеру и улыбалась.
Прости, — подумала я. — Я не уберегла тебя.
* * *
Скажите: это только у меня так — или вы тоже однажды поняли, что стали невидимкой в собственном доме? Напишите в комментариях.
Если узнали себя — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь истории, которые не принято рассказывать вслух.
