Телефон лежал на столе экраном вверх. Чужой телефон. Мужнин.
Я не собиралась смотреть. Просто несла кружку с чаем и зацепила взглядом имя на экране. Одно имя. Три буквы.
Ира.
Двадцать четыре года в браке. Двадцать пять лет дружбы с Ириной. И одно сообщение в 23:47: «Скучаю. Когда?»
Я поставила кружку. Чай расплескался на скатерть. Я смотрела на пятно и думала: надо замочить, пока не засохло.
Всё началось с той скатерти.
Белая, с голубой каймой — я купила её ещё в «Икее», лет пятнадцать назад. Алексей тогда смеялся: зачем скатерть, если едим перед телевизором? Я всё равно постелила. Думала, красиво. Думала, пусть будет по-человечески.
С тех пор скатерть я стирала наверное раз двести. Пятна от борща, от кофе, от вина на Новый год. Каждый раз отмывала. Каждый раз вешала обратно.
Вот и тогда, в марте, первым делом подумала про пятно от чая. Не про сообщение. Про пятно.
Алексей был в душе. Я слышала воду за стеной, его кашель — он всегда кашлял под горячей водой — и запах его геля, который плыл через приоткрытую дверь. Обычный вечер вторника.
Телефон снова моргнул.
Я взяла его. Руки не дрожали — я просто взяла, как берут чужую вещь, которую надо передвинуть. Экран не успел заблокироваться.
«Скучаю. Когда?»
И его ответ, отправленный две минуты назад, пока я кипятила чайник:
«Послезавтра. Как обычно.»
Я думала, что если такое случится — я заплачу. Или закричу. Или выбегу из кухни.
Я положила телефон обратно. Ровно так, как он лежал. Взяла тряпку. Вытерла скатерть.
Потом вышла в коридор, надела пальто и сапоги и сказала через ванную дверь, что выхожу в аптеку.
На улице был мокрый снег. Я шла без шапки, и снег таял на волосах, и стекал за воротник, и мне было всё равно. Я дошла до аптеки, купила пластырь — первое, что попалось под руку, — и пошла обратно.
По дороге думала: может, я неправильно прочитала. Может, это другая Ира. У Алексея же есть двоюродная сестра — её тоже Ирой зовут? Нет, её зовут Инга. Ладно, может, это с работы кто-то.
Я думала и думала, пока не поднялась на восьмой этаж и не открыла дверь.
Алексей сидел на кухне с телефоном. Увидел меня — убрал в карман.
— Аптека уже закрылась? — спросил он.
— Открыта. Купила пластырь.
— Зачем пластырь?
— Не знаю, — сказала я. — Просто купила.
Он пожал плечами и пошёл смотреть телевизор.
Я стояла в коридоре в пальто ещё минуты три. Слышала смех из телевизора. Думала: ну вот, всё нормально. Показалось.
Не показалось.
Я это знала. Просто ещё не была готова знать.
Мы с Алексеем поженились в 2002-м. Мне было двадцать три, ему двадцать пять. Дима родился через год. Потом была ипотека, потом ремонт, потом снова ипотека — перебрались из однушки в трёшку на Северной. Девятый этаж, лифт ломался раз в месяц, зато своя. Двадцать четыре года.
Я работала бухгалтером на заводе, вставала в шесть, возвращалась в шесть вечера. Готовила, стирала, проверяла у Димы уроки — пока Дима был маленький. Потом Дима вырос, съехал, и я продолжала готовить и стирать уже для двоих.
Алексей говорил: ты у меня молодец. Иногда говорил.
Я думала: это и есть нормальная семья. Не надо, чтобы было как в кино. Надо, чтобы было по-настоящему.
На следующий день на работе я спросила Тамару — между делом, как будто просто так:
— Слушай, если муж переписывается с женщиной, это сразу ужас или может быть ничего?
Тамара посмотрела на меня поверх очков.
— Смотря что пишет.
— «Скучаю. Когда?»
Она помолчала.
— Мариш, — сказала она наконец. — Ты сама-то как думаешь?
Я думала, что это недоразумение. Что у Алексея не может быть ничего такого. Что мы двадцать четыре года.
— Не знаю, — сказала я.
Тамара вернулась к своим таблицам. Больше ничего не сказала. Только к вечеру, когда я уходила, негромко бросила в спину:
— Ты давно так думаешь, Марина. Просто не хочешь признавать.
Я сделала вид, что не услышала.
* * *
Имя «Ира» в его телефоне могло быть кем угодно.
Я убедила себя в этом за неделю. Придумала объяснения — одно складнее другого. Рабочий контакт. Дальняя знакомая. Однокурсница, с которой переписываются раз в год. Сообщение «скучаю» — ну, люди так пишут, это ничего не значит.
Я думала: я умная женщина. Я не буду устраивать сцен из-за одной фразы.
Ирина позвонила в субботу, как всегда — около одиннадцати, когда я только допивала первый кофе.
— Марин, ты как? Давно не виделись. Может, в воскресенье погуляем?
Голос — обычный. Тёплый. Тот самый, который я знала двадцать пять лет.
— Давай, — сказала я.
Мы встретились у метро, дошли до парка. Ирина была в новой куртке — рыжей, яркой, ей шло. Смеялась, рассказывала про сына, спрашивала про Диму. Я смотрела на неё и думала: нет. Не она. Это не она.
Я выбрала не проверять. Надо было спросить напрямую. Или залезть в телефон ещё раз. Или просто — поверить себе.
Вместо этого я пришла домой и сказала Алексею, что встречалась с Ириной, что она передаёт привет. Алексей сидел за ноутбуком, кивнул не оборачиваясь:
— Как она там?
— Хорошо, — сказала я. — Похудела, кстати.
— А, — сказал он.
Я ушла на кухню готовить ужин.
Прошёл апрель. Потом май. Алексей стал чаще задерживаться — объяснял: объект сдают, запарка. Я не спрашивала лишнего. Думала: ну вот, работает человек. Я же не сижу у окна и не считаю часы.
Считала. Просто себе не признавалась.
В июне Тамара снова заговорила. Мы стояли у входа — я выходила подышать.
— Марин, у тебя всё нормально?
— Нормально.
— Ты последние два месяца какая-то…
— Какая?
Она посмотрела в сторону.
— Смотришь, как будто тебя нет.
Я пожала плечами. Сказала, что устала — квартальный отчёт, то-сё. Тамара не стала дожимать.
А я думала: я просто устала. Всё нормально. Мы с Алексеем двадцать четыре года, это серьёзно, это не рушится из-за какого-то сообщения.
В июле я нашла в кармане его куртки чек. Кафе на Садовой, столик на двоих, бокал вина и кофе. Дата — четверг, восемнадцатое. В тот четверг он сказал, что ел в столовой на объекте.
Я положила чек обратно. Застегнула куртку. Повесила в шкаф.
Рассказала себе, что это мог быть деловой обед. С заказчиком. Или с прорабом. Прорабы же иногда пьют вино?
Я верила в это три дня.
На четвёртый позвонила Ирина — просто так, поболтать. Говорила про отпуск, что хочет куда-нибудь в августе, спрашивала, не поедем ли мы с Алексеем вместе, как раньше.
— Он пока не знает планов, — сказала я.
— Ну пусть узнает, — засмеялась она. — Скажи ему, что я жду.
Я думала, что это просто фраза. Подруга приглашает в отпуск.
— Скажу, — ответила я.
Вечером не сказала ничего.
* * *
В сентябре я всё-таки взяла его телефон.
Алексей уехал на выходные на дачу к приятелю — так сказал. Телефон оставил дома. Нарочно? Случайно? Я не знаю. Телефон лежал на тумбочке, и я смотрела на него полдня, прежде чем взяла.
Пароль я знала — дата свадьбы, он никогда его не менял.
Переписка с Ириной началась в марте 2021 года. Пять лет назад. Я листала и листала, и руки не дрожали — просто онемели, как деревянные.
Сначала — осторожно, намёками. Потом — откровенно. Фотографии. Адреса. «Я вчера думал о тебе весь день». «Со мной такого никогда не было». «Ты единственная, кто меня понимает».
Одно сообщение я перечитала три раза.
Его — ей, два года назад:
«Маринка хорошая. Просто мы с ней давно как соседи. Ты же знаешь.»
Я положила телефон. Встала. Пошла на кухню.
Поставила чайник. Смотрела, как он закипает.
Пять лет. Пока я стирала его рубашки и варила борщ и ждала, что он скажет «ты молодец» — пять лет. Пока я убеждала себя, что всё нормально, что это обычная семейная усталость, что так у всех — пять лет он писал ей «ты единственная».
Я думала, что мы просто притёрлись. Что это нормально — когда не говорите часами. Что не надо, чтобы как в кино.
Оказывается, надо было.
Просто не мне.
Чайник щёлкнул. Я не стала заваривать чай. Взяла пальто, вышла из квартиры и поехала к Ирине.
Домофон у неё в подъезде не работал, дверь открылась от толчка. Я поднялась на третий этаж. Позвонила.
Ирина открыла в халате. Увидела меня — и всё поняла. По лицу было видно — сразу, моментально.
— Марин…
— Пять лет, — сказала я. — Да?
Она не ответила.
— Пять лет, — повторила я. — Пока я тебе жаловалась, что он устаёт и не разговаривает. Пока ты говорила «ну и мужики, терпи». Пять лет.
У неё на глазах выступили слёзы. Она сказала:
— Я не хотела тебя обидеть. Так получилось. Я его люблю.
Я смотрела на неё — на рыжую куртку, которая висела в коридоре, на её заплаканное лицо, на тапочки с помпонами, которые она сама себе купила после развода и смеялась: «старушечьи», — и думала одну странную вещь.
Думала: вот у неё та же трещина на линолеуме у двери. У нас тоже такая. Надо было давно заменить.
— Ты его любишь, — повторила я.
— Да.
— А он тебя?
Она молчала.
— Ира. Он тебя любит?
— Я думаю, да.
— Он тебе так говорил?
— Он говорил, что…
— Что вы с Маринкой как соседи. Знаю. Читала.
Она опустила голову.
Я застегнула пальто. Повернулась к двери.
— Марин, подожди. Давай поговорим.
— Не о чем, — сказала я.
Спустилась вниз. Вышла на улицу. Сентябрь был тёплый, почти летний, пахло асфальтом после дождя и чьим-то шашлыком со двора.
Я дошла до скамейки. Села.
Позвонила Алексею.
— Я знаю, — сказала я, когда он взял трубку. — Пять лет. Возвращайся домой, поговорим.
Он помолчал. Потом сказал:
— Хорошо.
Я думала, что мы поговорим — и что-то решится. Что будет больно, но понятно.
Я ошибалась.
* * *
Он вернулся в десять вечера.
Сел на диван, сложил руки, смотрел в пол. Я принесла воды — просто чтобы что-то сделать руками.
— Ты хочешь развода? — спросил он первым.
— Не знаю. Хочу понять.
— Что понять?
— Как пять лет. Как ты смотрел мне в глаза и пять лет.
Он молчал долго. Потом сказал то, чего я не ждала:
— Марин, ты хорошая. Ты всё делаешь правильно. Но я давно не чувствую себя здесь живым.
— Живым, — повторила я.
— Мы как соседи.
— Это ты Ире писал. Не мне.
— Тебе говорю сейчас.
Я смотрела на него. На седину на висках, которая появилась года три назад. На руки — рабочие, в мозолях, я раньше любила эти руки.
— Ты уйдёшь к ней? — спросила я.
Он не ответил сразу. Потом — тихо:
— Не знаю.
— Понятно.
Я встала, пошла в спальню, закрыла дверь.
Ждала, что он постучится. Что скажет что-нибудь. Что попросит прощения — по-настоящему, не для галочки.
Он не постучал.
Утром его вещей в шкафу было меньше. Зубной щётки не было. Ключи лежали на тумбочке в коридоре.
Я позвонила Диме. Сказала коротко: папа ушёл, не волнуйся, я в порядке.
— Как ушёл? — Дима не понял. — Куда ушёл?
— К другой.
Тишина в трубке.
— Мам…
— Всё нормально, — сказала я. — Правда. Езжай на работу.
Всё было не нормально.
Прошло полгода.
Алексей живёт у Ирины. Я это знаю — Дима сказал, стараясь говорить осторожно, как с больной. Квартиру Алексей пока не делит — говорит, «не время», адвокаты не торопятся. Я не тороплю. Не знаю зачем.
Я сняла комнату у пожилой женщины на Флотской — восемь метров, продавленный диван, окно во двор. Из нашей квартиры ушла сама: не смогла там оставаться. Каждый угол — это что-то. Линолеум на кухне. Скатерть с голубой каймой.
Тамара на работе ничего не говорит. Только иногда ставит мне на стол чай — молча, без слов. Это, наверное, и есть поддержка.
Дима звонит по воскресеньям. Спрашивает, как я. Я говорю: нормально.
С Ириной я не разговариваю. Наверное, уже не буду.
Сижу вечерами в своих восьми метрах и думаю — не о нём. О себе. О том, куда делись эти двадцать четыре года.
Я всё делала правильно. Стирала, готовила, терпела, ждала. Не скандалила, не требовала, не давила. Думала: это и есть любовь — когда держишь. Когда не рушишь.
Я держала. Оба раза — и его, и её.
Просто держала чужое счастье.
Своё — не удержала.
Как вы думаете: она виновата, что молчала три года? Или предательство — это всегда только их вина?
Если история отозвалась — поставьте лайк. Здесь каждую неделю истории, в которых узнаёшь себя.
