Домофон пискнул в 14:47.
Я шёл из кухни с кружкой в руке — Маша была в ванной, я слышал шум воды. Открыл приложение на телефоне. На экране высветилось: курьер с доставкой.
Нажал кнопку. Вышел на площадку.
Молодой парень лет двадцати стоял с букетом — белые пионы, много, плотно упакованы в крафт-бумагу. Красиво. Дорого. Я такие последний раз покупал лет пять назад — на её сорокалетие. Или на сорок первый? Уже не помню точно.
— Мария Сергеевна? — спросил парень.
— Да, — ответил я. — Принесу расписку.
Зашёл. Поставил букет на тумбочку в прихожей. И увидел открытку — маленькую, белую, заправленную между стеблями. Я не собирался её читать. Просто рука сама потянулась.
«Жду тебя. Твой.»
Шум воды в ванной не прекращался.
Я стоял в прихожей и смотрел на эти три слова. Потом перевернул карточку. С обратной стороны было пусто.
«Жду тебя. Твой.»
Без имени. Без подписи. Человек, который это писал, был уверен — она поймёт. Знала, кто «её».
Я знал тоже. Просто раньше делал вид, что не знаю.
Вода выключилась.
У меня было, наверное, три минуты.
Я прошёл на кухню, поставил кружку на стол. Бумажник лежал рядом с холодильником — я оставил его с утра, когда выходил за хлебом. Открыл. Вынул чек из «Пятёрочки». Положил обратно. Нашёл старый талон на парковку — мятый, с цифрами. Не то.
Потом я увидел стопку стикеров на подоконнике — Маша оставляла их везде, писала себе напоминания. «Позвонить Лене», «забрать чистку», «крем — до пятницы». Жёлтые, розовые, зелёные.
Я взял один. Белый.
Взял ручку — ту, которая лежит у нас в ящике уже лет восемь, синяя, с надписью на боку «Сбербанк России». Она пишет через раз, но в тот момент написала сразу.
Я написал: «Я тоже читал. Твой муж.»
Посмотрел на то, что вышло. Поправлять было нечего.
Вернулся в прихожую. Вытащил оригинальную открытку. Аккуратно положил свою на её место, заправил между стеблями. Оригинал убрал в задний карман джинсов.
Потом повесил куртку, которую так и держал в руке с момента как открыл дверь курьеру.
Маша вышла из ванной в халате, с мокрыми волосами.
— Кто звонил? — спросила она, вытирая лицо полотенцем.
— Курьер. Тебе цветы.
Она остановилась.
— Цветы?
— В прихожей. — Я уже был на кухне, смотрел в окно. Во дворе дворник сгребал листья в кучу. Давно пора — листья лежали уже недели две.
Я слышал, как она прошла по коридору. Тихо — босиком по ламинату.
Потом тишина.
Я представил, как она стоит над букетом. Как берёт открытку. Как читает.
Мне стало интересно, что она почувствует в эту секунду. Не злорадно — просто интересно. Как человек, который долго ждал ответа на вопрос, который боялся задать вслух.
— Андрей.
Голос у неё был странный. Не испуганный. Скорее — осторожный. Как будто она ещё не решила, что это значит.
— М? — отозвался я, не поворачиваясь.
Пауза.
— Это ты написал?
— Да.
Ещё одна пауза. Дольше.
Я наконец обернулся. Она стояла в дверях кухни — открытка в руке, волосы мокрые, халат не завязан до конца. Смотрела на меня. Я не мог понять, что в её лице — стыд, злость или что-то третье, для чего у меня не было слова.
— Ты читал чужую открытку.
— Нашу открытку, — ответил я. — Нашу прихожую. Наш домофон.
Она опустила голову. Смотрела на стикер у себя в руке.
— Андрей…
— Не надо. — Я поднял ладонь. — Не сейчас.
Она замолчала. Я тоже.
За окном дворник доскрёб последнюю кучу и ушёл. Двор был чистый. Пустой.
Я думал — это должно было быть больнее. Три слова на белом картоне. «Жду тебя. Твой.» Я восемнадцать лет был «твоим» — каждый день, молча, без открыток и белых пионов. А она искала кого-то, кто будет ждать.
Может, я сам дал повод. Может, я слишком долго смотрел в эти листья во дворе и не смотрел на неё. Я не знаю. Я честно не знаю.
Но я знаю точно одно: я не собирался делать вид, что ничего не прочитал.
Маша прислонилась к дверному косяку. Не смотрела на меня.
— Ты давно знал? — спросила она тихо.
— Догадывался.
— И молчал?
— И молчал.
Она кивнула. Медленно. Как будто это был ответ на вопрос, который она себе давно задавала.
Я вышел в гостиную.
Сел на диван. Тот самый — серый, угловой, который мы купили в 2015-м, когда переехали в эту квартиру. Маша тогда ещё долго выбирала между серым и бежевым. Выбрала серый. Правильно выбрала.
Из прихожей тянуло пионами. Резкий, сладкий запах — слишком много цветов для нашей небольшой прихожей.
Где-то в соседней квартире включили телевизор — приглушённо, неразборчиво. Детский голос. Мультики, наверное.
Маша вошла через несколько минут. Букет она оставила в прихожей — я видел в просвет. Белые головки пионов свешивались с тумбочки.
Она села напротив — в кресло, не рядом. Руки сложила на коленях. Смотрела мимо меня — на стену, где висела фотография с нашей свадьбы: нам обоим смешно, я держу её за руку, она немного щурится от солнца. Середина июня 2008-го. Ей было двадцать четыре. Мне — двадцать семь.
Я смотрел на её руки.
Почему-то подумал: она снова начала стричь ногти коротко. Раньше отращивала. Года полтора назад снова стала стричь. Я тогда заметил и не спросил. Мне казалось — мало ли.
— Это было давно? — спросил я наконец.
— Нет.
— Сколько?
Она помолчала.
— Восемь месяцев.
Восемь месяцев.
Я мысленно прошёлся по этим восьми месяцам. Ноябрь, декабрь, Новый год — мы встречали у её мамы, я пил шампанское и смотрел салют с балкона. Январь, февраль. Мой день рождения в марте — она испекла торт, позвала друзей, я был доволен. Апрель, май. Июнь.
Всё это время.
— Денис? — спросил я.
Она не удивилась. Просто кивнула.
Я достал оригинальную открытку из заднего кармана. Положил на журнальный столик между нами. Она посмотрела на неё. Потом на меня.
— Что теперь? — спросила она.
— Не знаю, — ответил я. — Пока не знаю.
Это была правда.
Маша уехала к маме в тот же вечер.
Не навсегда — просто уехала. Собрала сумку, вызвала такси. Я не останавливал. Она не просила остановить.
Перед тем как выйти, она задержалась в прихожей. Посмотрела на букет. Потом взяла его и поставила в угол, к стене — как будто не знала, брать или оставить. Оставила.
Я закрыл за ней дверь.
Постоял в прихожей один. Пионы пахли. В квартире было очень тихо.
Я не стал звонить Денису. Не стал писать ей вслед. Не стал ничего делать с тем, что варилось внутри — просто дал этому быть.
Налил себе чай. Сел у окна.
Двор внизу был тёмный и чистый — дворник хорошо поработал. Фонарь горел над скамейкой. Никого.
Я думал о том, что восемнадцать лет — это много. Это не просто срок. Это привычки, маршруты, запахи, слова которые говоришь не думая. Это знать, что человек берёт кофе без сахара, но иногда просит один кубик. Это знать, что она боится грозы, но никогда не признаётся. Это стикеры на подоконнике и серый диван вместо бежевого.
Я не знаю, что будет дальше. Честно — не знаю.
Но я знаю, что не стал делать вид.
Вот и всё. Я просто не стал делать вид.
Он поступил правильно или всё-таки перегнул — написать ответ чужой открыткой?
