Выписали меня в четверг.
Врач сказал: без стрессов. Покой, прогулки, таблетки в одиннадцать и в семь.
Я кивал и думал об одном: домой. Просто домой.
Три недели я лежал в палате на четвёртом этаже городской больницы.
Смотрел в потолок. Слушал, как за стеной кто-то кашляет.
Ел больничную гречку и ждал, когда всё это закончится.
Ольга приходила через день. Иногда с Валентиной — это её мать, моя тёща.
Приносили фрукты, сидели по двадцать минут, уходили.
Разговаривали мало. Я думал — устают. Дорога неблизкая, работа.
Потом подумал — они просто не знают о чём говорить с человеком,
у которого инфаркт. Бывает. Люди теряются.
Надо было думать по-другому.
В такси из больницы я смотрел в окно. Октябрь. Листья на асфальте,
мокрые и тёмные. Дворник у магазина сгребал их в кучу. Обычная жизнь.
Я выжил. Я ехал домой. Всё остальное — потом.
Потом наступило быстро.
───⊰✫⊱───
Дома было чисто. Слишком чисто.
Я зашёл в прихожую и сразу почувствовал — что-то не так.
Не мог понять что. Просто запах был другой. Не наш.
Как будто здесь долго убирали. Или долго ждали.
Ольга накрыла на стол. Суп, хлеб, чай. Спросила как я.
Я сказал: нормально. Она кивнула. Ушла на кухню.
Мы поели молча. Она смотрела в телефон.
Я смотрел на тарелку и думал: три недели не было дома,
а она даже не спросила — рад ли я вернуться.
После обеда я сказал, что хочу подышать. Выйти во двор.
Она не возразила. Только добавила: не долго, тебе нельзя устать.
Я вышел. Прошёл через двор. Дошёл до гаража.
Замок был тот же. Я открыл. Шагнул внутрь.
И остановился.
Гараж был пустой. Почти.
Остался верстак — старый, советский, который я не мог поднять один.
Остались банки с краской у стены. Пара вёдер.
Всё остальное ушло.
Электролобзик, которому было восемь лет.
Дрель — подарок на сорокалетие, хорошая, немецкая.
Шуруповёрт. Наборы свёрл. Рубанок.
Полки с метизами — триста маленьких ящиков, я их сам сколотил.
Я стоял и смотрел на пустые стены.
Двадцать два года. Всё это собиралось двадцать два года.
───⊰✫⊱───
Я вернулся домой и зашёл на кухню.
Ольга сидела с телефоном. Подняла глаза.
— Что случилось?
— Гараж, — сказал я. — Что с инструментами.
Она не ответила сразу. Положила телефон на стол. Лицом вниз.
— Сергей, давай не сейчас. Тебе нельзя нервничать.
— Я не нервничаю, — сказал я. — Я спрашиваю.
Она встала. Подошла к плите. Начала мыть кружку, которая и так была чистой.
— Мы разобрали. Там всё равно всё стояло без дела.
Я не понял сразу. Переспросил: кто — мы.
— Мама помогла. Нужно было разобрать. Инструменты старые, занимали место.
Я смотрел на её спину. Она продолжала тереть кружку.
Занимали место.
Я восемь лет собирал этот лобзик. Не в смысле — копил на него восемь лет.
В смысле — откладывал по чуть-чуть, каждый месяц, когда оставалось.
Мы тогда только взяли ипотеку. Денег не было. Но лобзик был нужен — я сам
перестилал полы. Сэкономил тогда тысяч семьдесят, если не больше.
— Куда их дели, — спросил я.
Она помолчала.
— Часть раздали. Часть выбросили.
— Выбросили, — повторил я. Просто повторил, без вопросительного знака.
— Сергей, ну что ты так. Инструменты — это инструменты. Главное, что ты жив.
Я подумал: она права. Главное — жив. Инфаркт — это серьёзно.
Врач говорил: стресс убивает. Покой. Таблетки в одиннадцать и в семь.
Потом я подумал другое.
Я лежал в больнице три недели. Я не знал, выживу или нет.
Первые три дня — не знал точно. Лежал и считал потолочные плитки.
Их было двадцать четыре. Я пересчитывал каждое утро.
И пока я это делал — они разбирали мой гараж.
— Когда, — спросил я.
— Что?
— Когда разобрали.
Она наконец обернулась. Смотрела на меня. В её взгляде не было вины.
Было что-то другое. Усталость, может. Или решённость.
— На второй неделе. Мама сказала — надо разобраться с вещами.
Я сел на табуретку. Просто потому что ноги стали тяжёлые.
На второй неделе.
Я тогда ещё не знал — буду ли ходить нормально.
А они уже разбирались с вещами.
Я думал: может, она не понимала, что делает.
Может, Валентина её убедила, а она просто согласилась.
Ольга всегда соглашалась с матерью. Я знал это двадцать два года.
И двадцать два года думал — это просто характер. Безобидный.
Но сидел я сейчас в пустой кухне и понимал:
безобидный характер не разбирает чужой гараж пока муж в реанимации.
───⊰✫⊱───
На выходных приехала Валентина.
Ольга накрыла на стол. Жаркое, салат, хлеб.
Валентина привезла торт — «Птичье молоко», в синей коробке.
Поставила на край стола. Сказала: Серёжа, выглядишь лучше.
Я поблагодарил.
Мы сели. Валентина говорила много — про соседей, про погоду, про кота,
который опять ободрал обои. Ольга подкладывала ей жаркое. Улыбалась.
Это был обычный семейный обед. Как сотни других.
Солнце через окно. Запах жаркого. Синяя коробка с тортом на краю стола.
Я ел и думал: скажу после обеда. Спокойно. Без скандала.
Спрошу Валентину — зачем. Просто зачем.
Потом она заговорила сама.
Не про гараж. Просто — заговорила. О том, что нужно разобраться с дачей
до холодов. Что у них с Ольгой есть мысли насчёт веранды.
Что они уже договорились с мастером.
Я отложил вилку.
— Веранду, — сказал я. — На моей даче.
— На нашей, — поправила Валентина. Спокойно. Как само собой разумеющееся.
Ольга посмотрела в тарелку.
Я не успел ответить. Валентина уже говорила дальше — про доски,
про то, что нужно хорошее дерево, не дешёвка.
— *Кстати, те деревяшки что ли из гаража — мы правильно сделали что вынесли?
Там же всё равно хлам был.*
Она сказала это как о погоде.
Повернулась ко мне. В её глазах был вопрос — не тревожный.
Просто вопрос. Как: ты ведь согласен.
Инструменты. Двадцать два года. Хлам.
Я смотрел на неё и думал почему-то о другом.
О том, что в больнице, на второй неделе, ночью, я попросил медсестру
принести мне бумагу и ручку. Написал Ольге письмо.
Длинное. Про то, что я её люблю. Про то, что если не выйду —
пусть не корит себя. Что двадцать два года были хорошими.
Я не отправил. Постеснялся. Решил — скажу лично, когда выйду.
Письмо до сих пор лежало в кармане куртки.
Валентина что-то говорила про доски. Ольга кивала.
Я встал из-за стола.
— Серёжа, торт, — сказала Валентина.
Я не ответил. Вышел в коридор. Надел куртку.
Нашёл в кармане тот листок. Посмотрел на него.
Положил обратно.
───⊰✫⊱───
Я шёл по улице. Медленно — врач говорил, быстро нельзя.
Октябрь. Тот же мокрый асфальт. Те же листья.
Только дворника уже не было — убрал своё и ушёл.
Я дошёл до скамейки у сквера. Сел.
Достал телефон. Нашёл номер Андрея — мы вместе работали лет пятнадцать назад.
Он потом переехал в другой город, но иногда созванивались.
Набрал. Долгие гудки.
— Алло, — ответил Андрей.
— Привет, — сказал я. — Ты как.
— Нормально. Ты где — у тебя был инфаркт, я слышал.
— Был. Выписали.
Помолчали.
— Слушай, — сказал я. — У тебя диван лишний найдётся? Временно.
Андрей не переспросил зачем. Просто сказал: Приезжай.
Я убрал телефон.
Посидел ещё немного. Смотрел на деревья — голые уже, почти все.
Один клён держался. Несколько листьев ещё.
Подумал: надо забрать документы. Паспорт, военник, трудовую.
Больше — нечего. Всё остальное уже разобрали.
Я встал. Пошёл обратно.
Не за вещами. За документами.
Это разные вещи.
Я понял это последним.
Позже всех в этой истории.
Но — понял.
───⊰✫⊱───
Он поступил правильно или там уже нечего было спасать?
«`
