Катя позвонила в среду вечером. Я как раз домыла посуду — стояла у раковины, вытирала руки полотенцем.
— Мам, ты не обидишься? Папа придёт с Оксаной. Я не хочу напряжения.
Я не сразу поняла. Переспросила.
— Ну, на день рождения. Лучше не приходи. Ты же понимаешь.
Я понимала. Я всегда понимала.
Семь лет я растила её одна. Андрей ушёл, когда Кате было девятнадцать — не к первой встречной, к Оксане из своего отдела. Молодой, весёлой, без претензий. Катя не осудила отца. Сказала: «Мам, ну бывает. Не надо драму.»
Я не делала драмы. Работала. Платила за её учёбу. Возила к врачам. Сидела с ней, когда она рассталась с первым парнем и плакала до трёх ночи.
А потом она позвонила и сказала: лучше не приходи.
Я думала, что стала для неё своей. Оказалось — стала неудобной.
Торт я всё равно испекла. В пятницу вечером, когда день рождения был в субботу. Медовик — её любимый с детства. Пока пекла, думала: занесу с утра, поздравлю и уйду. Чтобы успела до гостей.
* * *
Утром в субботу я встала рано. Упаковала торт в коробку — ту самую, картонную, с красной ленточкой, которую покупаю каждый год. Оделась аккуратно: не праздник, но всё-таки.
В метро было пусто. Сидела с коробкой на коленях, смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Пятьдесят два года. Волосы убраны. Пальто серое.
Катя жила в двадцати минутах от меня — в квартире, которую мы с Андреем купили ещё до развода. Суд оставил её дочери. Это было правильно.
Я шла от метро пешком. Двор был тихий, утренний. Кто-то выгуливал собаку у дальнего подъезда. Голуби клевали хлеб у лавочки.
Поднялась на пятый этаж. Позвонила.
Никто не открыл.
Я позвонила ещё раз. Подождала.
За дверью было слышно — музыка. Тихая, но была.
* * *
Дверь открыла не Катя.
Оксана. В фартуке. С бокалом в руке.
Мы смотрели друг на друга секунды три. Она — растерянно. Я — не знаю как.
— Наталья Викторовна? — она чуть отступила назад. — А Катя сказала…
— Я на минуту, — сказала я. — Торт привезла.
Из комнаты донёсся смех. Громкий, незнакомый. Потом голос Андрея — он что-то рассказывал, и все смеялись.
Оксана пропустила меня в прихожую. Я зашла. Поставила коробку на тумбочку у зеркала.
В зеркале я увидела себя — и за моей спиной открытую дверь в комнату. Там сидели люди. Человек восемь, может десять. Катя стояла спиной ко мне — в новом платье, с бокалом — и смеялась вместе со всеми.
Она не слышала, как я вошла.
Андрей увидел первым. Замолчал на полуслове. Катя обернулась.
— Мам? — в её голосе не было радости. Было что-то другое. — Ты же сказала, что не придёшь…
— Я на минуту. Торт привезла.
Она посмотрела на коробку. Потом на меня.
— Ну… спасибо.
Я думала — она подойдёт. Обнимет. Скажет: раз уж пришла, оставайся.
Она не подошла.
— Мам, ну ты же понимаешь. Я же объясняла.
Из-за её плеча выглядывал Андрей. Не смотрел на меня. Смотрел в пол.
Рядом с ним — Оксана. Уже без растерянности. Уже спокойно.
Я стояла в чужой прихожей — в квартире, за которую сама платила ипотеку восемь лет — и чувствовала, как становлюсь меньше. Не от обиды. От понимания.
Я здесь лишняя.
Не сегодня стала. Давно уже.
— Мам, ты обиделась?
— Нет, — сказала я. — Нет, не обиделась.
Достала из сумки конверт с деньгами — откладывала три месяца. Положила рядом с коробкой.
— С днём рождения, Катюша.
* * *
Я уже застёгивала пальто, когда услышала.
Катин голос — тихий, но в прихожей слышно было хорошо.
— Ну вот, — говорила она кому-то. — Я же говорила. Пришла всё равно. Сделала из себя жертву.
Пауза.
— Да нет, она нормально ушла. Просто… ну ты знаешь маму. Она умеет так прийти, что всем неловко.
Я стояла у двери.
Ключи были в руке — старые, с брелоком в виде котёнка, который Катя подарила мне лет пятнадцать назад. Я смотрела на этого котёнка.
Пластмассовый. Облезлый. Я всё не выбрасывала.
За стеной снова засмеялись. Музыка стала громче.
Я подумала почему-то не о Кате. Я подумала о медовике. О том, как встала в шесть утра. Как раскатывала коржи на маленьком столе — локтями задевала стену, потому что кухня тесная. Как пробовала крем и думала: любит она этот крем, с детства любит.
Руки делали — а голова уже знала.
Знала и пекла.
Дверь за спиной не хлопнула. Я вышла тихо.
В лифте посмотрела на себя в мутное зеркало. Та же я. Серое пальто. Волосы убраны.
— Умеет так прийти, что всем неловко, — повторила я вслух.
Голос не дрогнул.
* * *
Во дворе я остановилась у той же лавочки. Голуби уже разлетелись.
Достала телефон. Нашла контакт — «Катя 🎂» — смайлик она сама поставила, года три назад. Смотрела на него долго.
Не позвонила.
Убрала телефон. Села на лавочку.
Было холодно — март, ветер с реки. Но я не сразу встала. Сидела и думала о том, что, наверное, неправильно посчитала. Не деньги. Не годы. Что-то другое.
Я думала — если отдашь всё, тебя будут беречь. Вот логика. Вот уговор, который я сама с собой заключила. Отдаю — значит, нужна.
Оказалось: можно взять всё. И всё равно позвать отца с Оксаной.
Брелок с котёнком я сняла с ключей прямо там, на лавочке. Положила в карман — не выбросила, нет. Просто сняла.
Потом встала. Пошла к метро.
Медовик она, наверное, разрежет вечером. Скажет гостям: мама испекла. Может, даже похвалит.
Я шла и думала: пусть.
Пусть едят.
А вы бы вернулись домой молча — или всё-таки зашли бы на этот праздник?
❤️ Подписывайтесь, если узнаёте себя в этих историях 💞
