Моя дочь сказала мне: «Ты не мать, ты надзиратель» — и ушла к отцу. Ей было шестнадцать.
Я растила её одна восемь лет. Алексей появлялся раз в месяц — красивый, с деньгами, с поездками. Я работала, тянула кредит, сидела над её тетрадями по ночам. Думала, она это видит. Думала, она понимает.
Не понимала.
Когда она ушла, я решила подождать. Неделю. Месяц. Год. Она позвонила спустя два года — сказать, что выходит замуж. На свадьбе отец вёл её к алтарю. Меня посадили в третий ряд.
Я сидела и думала: за что?
Алина родилась в феврале, в сильный мороз. Я помню, как везла её домой из роддома — укутанную так, что снаружи торчал только нос. Алексей вёл машину и смеялся. Говорил: будем самой счастливой семьёй.
Мы и правда были счастливы. Какое-то время.
А потом он ушёл. Алине было восемь, мне тридцать четыре. Просто сказал однажды вечером, что так больше не может, что устал, что нам лучше разойтись. Я думала, что это временно. Что одумается. Прошло три месяца — и он уже жил с другой.
Суд, алименты, раздел. Квартира осталась за мной — вместе с кредитом. Алексей уехал в другой район и начал новую жизнь.
А я — продолжила старую. Только теперь одна.
Утром отводила Алину в школу, бежала на работу, в обед звонила, чтобы узнать, поела ли. Вечером — уроки, ужин, разговоры про одноклассников. По ночам — таблицы в Excel и квитанции за коммуналку. Репетитор по математике влетал в копеечку, но Алина отставала, надо было вытягивать.
Алексей платил алименты через раз. Зато приезжал красиво.
Раз в месяц, иногда реже. Новая машина, куртка за десять тысяч в подарок, поездка в аквапарк. Алина возвращалась от него сияющая. Я спрашивала: как провели? Она рассказывала взахлёб — папа то, папа сё. Я улыбалась и шла на кухню мыть посуду.
Я думала: ничего. Пусть видит отца. Пусть радуется. Это хорошо для ребёнка.
Так прошло несколько лет. Алина росла. Становилась молчаливее, закрытее — я списывала на возраст. В четырнадцать перекрасила комнату из розового в серый, повесила какие-то постеры, надела наушники — и как будто исчезла за закрытой дверью.
Я стучала. Она открывала. Отвечала короткими словами.
А потом начала сравнивать.
— Папа не запрещает мне возвращаться поздно.
— Папа говорит, что оценки — это не главное.
— Папа понимает меня.
Я старалась не реагировать. Говорила спокойно: у нас свои правила. Она фыркала и уходила к себе.
Я думала — переходный возраст. Пройдёт. У всех так.
Однажды вечером она пришла на кухню и сказала, что хочет поехать на выходные к подруге Насте. Ночевать.
Я спросила: родители будут?
— Не знаю.
— Значит, нет.
Она смотрела на меня так, будто я сказала что-то чудовищное.
— Почему ты всегда так? Всегда — нет. Всегда — нельзя.
— Алина, я просто хочу знать, что ты в безопасности.
— Я не маленькая!
— Ты несовершеннолетняя.
Она развернулась. Пошла к себе. Я слышала, как хлопнула дверь — не сильно, но с той особой аккуратной злостью, которая хуже крика.
Я осталась стоять у плиты. Чайник закипел. Я выключила конфорку и долго смотрела в окно.
За окном было тихо. Двор пустой, фонарь горит.
Я думала, что это просто ссора. Что завтра всё забудется.
Не забылось.
***
На следующий вечер она не пришла к ужину.
Я постучала. Тишина. Открыла — она лежала на кровати в наушниках, смотрела в потолок. Я позвала. Она вытащила один наушник.
— Ужин готов.
— Не хочу.
— Алина.
— Что?
Я зашла. Села на край кровати. Попыталась поговорить — спокойно, без упрёков. Что я не враг, что просто беспокоюсь, что у нас можно всё обсудить.
Она слушала. Молча. А потом посмотрела на меня — и в глазах было такое, от чего у меня что-то оборвалось внутри.
— Мам, ты не понимаешь. И никогда не поймёшь.
— Объясни мне.
— Зачем? Ты всё равно запретишь.
Я попыталась ещё раз. Она отвернулась к стене.
Через три дня — новая ссора. На этот раз из-за оценки по химии. Тройка в четверти, я попросила объяснить, как так вышло. Она взорвалась:
— Ты всегда! Вечно! Оценки, уроки, режим! Я задыхаюсь здесь!
— Алина, я не кричу, не надо кричать.
— А я буду! Потому что ты не слышишь меня иначе!
Я стиснула зубы. Голос у меня сел — не от злости, от усталости.
— Ты хочешь, чтобы я не интересовалась твоей жизнью совсем?
— Я хочу, чтобы ты не контролировала каждый мой шаг!
— Это не контроль, это —— Ты мне не мать! Ты надзиратель!
Тишина.
Она стояла посреди комнаты. Я — в дверях. Мы смотрели друг на друга. У неё на глазах блестело. У меня — тоже.
— Хочу жить с папой, — сказала она тише. — Там хотя бы можно дышать.
Я думала, что она остынет. Что пройдёт ночь, и она сама придёт на кухню, нальёт себе чай и скажет: мам, ну ладно, прости.
Так бывало раньше.
Но утром она собрала сумку.
— Я к папе.
— На сколько?
Она пожала плечами.
— Не знаю.
Вот тут я и совершила ошибку. Самую большую в своей жизни.
Я сказала: хорошо.
Думала — пусть побудет. Остынет. Неделя, от силы две, и соскучится по дому, по своей кровати, по борщу, который она, если честно, любила, хотя никогда не признавала. Я думала, что расстояние иногда помогает — даже мне с ней, даже ей со мной.
Не помогло.
Прошла неделя. Я позвонила. Она ответила коротко — всё нормально, не беспокойся. Прошло две недели. Я написала — ответила через день, одним словом.
Месяц. Алина не возвращалась.
Я позвонила Алексею.
— Лёш, она же учится. Ей к репетитору на той неделе.
— Я отвезу, не волнуйся.
— Она когда домой?
Пауза.
— Ир, она сказала, что хочет пока у меня побыть. Я не могу её гнать.
— Это не «побыть». Это её дом здесь.
— Ну, она взрослая уже почти. Сама решает.
Я положила трубку. Руки дрожали. Я сидела на кухне — там, где мы каждое утро пили чай, где она делала уроки за этим столом, где я читала ей вслух в первом классе, — и не могла понять, как это вышло.
Я думала, что знаю свою дочь.
Оказалось — нет.
***
Я пробовала по-разному.
Первые недели звонила часто — она отвечала через раз. Потом стала писать: просто так, без претензий, отправляла смешные картинки, статьи про её любимых певцов. Иногда она ставила сердечко. Иногда не отвечала вовсе.
Через два месяца приехала сама. Позвонила в дверь к Алексею, стояла на пороге с пакетом — принесла её зимние сапоги и крем для рук, который она забыла. Просто повод.
Алина вышла, взяла пакет.
— Зайдёшь? — спросила я.
— Некогда, мам.
Постояли в дверях. Я смотрела на неё — как выросла, причёска другая, кольцо на пальце незнакомое. Чужая и родная одновременно.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала я.
— Ты тоже.
Она улыбнулась — коротко, вежливо, как улыбаются дальней тёте. И закрыла дверь.
Я спустилась на улицу. Дошла до скамейки во дворе и просто села. Долго смотрела в никуда. Было сухо, холодно, листья уже облетели.
Я думала: она же видит, что я стараюсь. Она же понимает, что я скучаю. Неужели ей всё равно?
Спустя ещё месяц позвонила Марина.
— Ну что, как Алина?
— Нормально. Живёт у Лёши.
— До сих пор?
— Да.
Марина помолчала. Потом:
— Ир, можно я скажу честно?
— Говори.
— Хватит ждать у моря погоды. Живи. У тебя своя жизнь есть.
— Она моя дочь.
— Я знаю. Но ты уже полгода на паузе. Работаешь, приходишь домой, сидишь в тишине. Это не жизнь.
Я не ответила. Марина права, и я это знала. Только вот «живи» — легко сказать, когда в соседней комнате пустая кровать и на вешалке висит её старая куртка, которую она не забрала.
Однажды вечером я всё-таки зашла в её комнату.
Серые стены. Постеры. Полка с книгами, которые она читала в тринадцать и забросила в четырнадцать. На столе — её любимая кружка с зайцем, треснутая, но выброшенная так и не была.
Я взяла кружку в руки. Помню, как она разбила её — уронила случайно, и так расстроилась, что чуть не заплакала. Мы склеили. Я сказала: треснутая вещь иногда держится крепче целой.
Она тогда засмеялась.
Я поставила кружку обратно. Вышла. Закрыла дверь.
Прошёл год. Потом ещё несколько месяцев. Алина изредка писала — на праздники, иногда просто так. Мы виделись, наверное, раза три — в кафе, коротко, на час. Она рассказывала про учёбу, про друзей, я слушала и кивала. Мы стали вежливыми чужими людьми, у которых одна кровь.
А потом она позвонила.
— Мам, я замуж выхожу.
Я замерла. За окном шёл снег.
— Замуж?
— Да. В марте. Его зовут Денис, ты не знаешь.
— Когда вы познакомились?
— Год назад. Мам, не переживай, он хороший.
Я хотела спросить: почему ты мне не рассказывала? Почему я узнаю сейчас, когда уже всё решено? Кто этот Денис, что он за человек, ты вообще уверена?
Но я сказала только:
— Хорошо. Я рада за тебя.
Голос не дрогнул. Я не знаю, как.
***
Платье я купила заранее. Тёмно-синее, строгое. Примерила дома, посмотрела в зеркало и подумала: мать невесты должна выглядеть достойно.
Банкетный зал оказался небольшим, светлым. Белые скатерти, живые цветы на столах, где-то играла негромкая музыка. Я пришла немного раньше, отдала подарок, расписалась в списке гостей.
— Ирина Сергеевна? — переспросила девушка у входа и посмотрела в бумагу. — Вы за третьим столом, третий ряд.
Третий ряд.
Я нашла своё место. Рядом сидели какие-то люди — видимо, родня Дениса. Незнакомые лица, вежливые кивки. Я сложила руки на коленях и стала ждать.
Алексей появился в дверях под руку с Алиной.
Она была красивой. Очень. Белое платье, волосы убраны, чуть румяна от волнения. Она улыбалась — по-настоящему, не вежливо, а так, как улыбалась в детстве, когда была счастлива. Я смотрела на неё и чувствовала — не обиду, нет. Что-то тихое и острое одновременно. Гордость и боль в одном месте.
Алексей вёл её медленно. Торжественно. Смотрел на дочь с такой нежностью, что у кого-то за моей спиной всхлипнули.
Я думала: это должна была быть я. Я должна была идти рядом с ней сейчас. Держать её за руку. Шептать что-то на ухо — не важно что, просто чтобы она чувствовала: мама здесь. Я восемь лет шла рядом с ней — на школьные линейки, к врачу, на экзамены. Восемь лет — я.
А сейчас я сижу в третьем ряду и смотрю.
Церемония была недолгой. Денис — высокий, спокойный — смотрел на Алину так, что я немного выдохнула. Хотя бы это.
После церемонии гости поднялись, зашумели, все потянулись поздравлять. Я ждала. Стояла чуть в стороне. Алина обнимала подруг, смеялась, Алексей что-то говорил на ухо зятю и хлопал его по плечу — уже как свой, как хозяин положения.
Потом она увидела меня. Подошла. Обняла — быстро, аккуратно, чтобы не помять платье.
— Мам, спасибо, что пришла.
— Поздравляю, доченька. Счастья вам.
Она кивнула. Улыбнулась — вежливо, тепло, как улыбаются хорошему знакомому. И пошла дальше — к следующим гостям, к Алексею, к своей новой жизни.
Я постояла ещё немного. Потом взяла сумку и тихо вышла. Не попрощалась — не хотела отвлекать.
Домой доехала на метро. Поднялась на пятый этаж. Открыла дверь — тишина. Разулась, прошла на кухню, поставила чайник.
Села за стол.
За окном уже темнело. Где-то во дворе кричали дети.
Я думала о том, как везла её из роддома. Как читала ей вслух. Как клеила треснутую кружку с зайцем и говорила: треснутая вещь иногда держится крепче. Как сидела ночами над её тетрадями. Как отказывала себе во всём, чтобы был репетитор, чтобы была куртка, чтобы была поездка хоть куда-нибудь летом.
Я думала, что это что-то значит. Что материнский труд — это не пустое. Что дети помнят. Что любовь через усилие — это тоже любовь, которую видят.
Чайник закипел. Я не встала.
Алексей появлялся раз в месяц с подарками. Я была рядом восемь лет.
Он вёл её к алтарю.
Я сидела в третьем ряду.
И я не знаю, как с этим жить. Просто не знаю.
***
А вы бы отпустили? Или держали бы — скандалами, слезами, уговорами? И стоит ли вообще бороться за ребёнка, который сам выбрал уйти?
Если узнали себя или кого-то близкого — поставьте лайк. Таких историй много. Их надо рассказывать.
