Кошку звали Муся.
Серая, с белой манишкой. Подобрала её три года назад у мусорных баков — сидела под дождём, тощая, с болячкой на ухе. Тогда я даже не думала о ветеринарах. Просто взяла домой. Покормила. Вот и всё.
А теперь несу её в клинику к дочери.
Мне пятьдесят лет. И я не знаю, как смотреть Кате в глаза.
Я помню, как она тащила первую кошку — ей было тринадцать. Рыжий заморыш с переломанной лапой, завёрнутый в куртку. Катя стояла в прихожей, прижимала его к себе и смотрела на меня. Ждала разрешения.
Я сказала: выброси.
Нет, не сразу — сначала скандал, потом слёзы, потом всё-таки оставили. Я думала — недели на две, пока не надоест. Но не надоело. Ни через две недели. Ни через семь лет.
Катя лечила их всех. Собирала деньги на лекарства из карманных. Читала ветеринарные форумы ночами. Делала уколы тонкой иглой — дрожащими руками, но делала. Однажды выходила кошку после чумки — не спала трое суток.
Я ругала её за двойки. За холодный ужин. За то, что вечно воняет зоомагазином.
А она всё равно тащила.
Однажды — Кате было лет четырнадцать — она пришла домой с котёнком в переноске. Поставила у двери, пошла мыть руки. А я уже видела в окно с третьего этажа, как она несёт его через двор.
Соседка Люся зашла за солью как раз в этот момент.
— Опять притащила? — спросила она, кивнув на переноску.
— Да она ненормальная, — сказала я. Тихо. Уверенно. — Опять тащит какую-то заразу. Я эту переноску на лестницу выставлю, пусть только зайдёт.
Люся засмеялась. Мы выпили чаю. Переноску я всё-таки вынесла за дверь.
Катя нашла её там через двадцать минут. Молча взяла. Ушла к подруге ночевать вместе с котёнком.
Мы не говорили об этом никогда.
Теперь Кате двадцать семь. Она окончила ветакадемию. Работает в клинике на Садовой — принимает сама, ведёт своих пациентов. Коллеги говорят, у неё лёгкая рука. Кошки не кричат на столе.
Я прихожу к ней первый раз.
Муся мяучит в переноске. Тихонько, жалобно. Третий день не ест.
Я еду в маршрутке и думаю: позвонить сначала? Предупредить? Или прийти как обычный клиент?
Набираю и сбрасываю. Набираю и сбрасываю.
В итоге прихожу без звонка.
Клиника небольшая, но чистая. Стойка из светлого дерева, на подоконнике горшок с суккулентами. Пахнет антисептиком и чем-то хвойным — видно, распылитель.
Девушка на ресепшене улыбается:
— Вы к кому?
— К Екатерине Олеговне.
— У неё сейчас приём, подождите минут десять.
Я сажусь на диван. Ставлю переноску на колени. Муся молчит — устала мяукать. Или просто почувствовала, что мы пришли куда надо.
Напротив меня сидит мужчина с рыжим котом на руках. Кот смотрит на меня с достоинством. Я отвожу глаза.
Думаю: она, наверное, не знала, что я приду. Как она отреагирует? Скажет «мама» — или просто «здравствуйте»? Будет холодно или нет?
Мы не поссорились. Мы просто давно не разговариваем подолгу. Звонки по праздникам, сухое «как ты» — «нормально» — «ну хорошо». Катя живёт с молодым человеком в съёмной на Просвещения. На новоселье я не была — не позвали.
Дверь кабинета открывается.
Катя выходит проводить предыдущего клиента — женщину с собачкой. Говорит ей что-то про капли, про дозировку. Женщина кивает, благодарит.
Потом Катя поднимает глаза.
Секунда.
— Мама. — Не вопрос. Просто констатация.
— Привет, — говорю я. — Вот… Муся не ест.
— Заходи.
В кабинете стол, лампа на длинной шее, стеклянный шкаф с препаратами. На стене — анатомический плакат с кошкой. Катя моет руки, надевает перчатки. Всё быстро, привычно.
— Давно не ест?
— Третий день. Воду пьёт, но мало.
— Возраст?
— Три года. Подобрала у мусорок.
Катя чуть кивает. Открывает переноску. Говорит Мусе что-то тихое — не мне, ей. Та не сопротивляется, когда её достают.
Я смотрю, как дочь работает. Пальпирует живот, смотрит зубы, проверяет лимфоузлы. Руки уверенные. Не те дрожащие руки с тонкой иглой. Другие руки.
Я думала — увижу её и что-то скажу. Извинюсь. Объясню. Но слов нет. Стою у двери и молчу.
— Скорее всего почки, — говорит Катя. — Надо сдать кровь и мочу. Подожди в коридоре, пока возьмём анализы.
— Ладно.
Уже выходя, я оборачиваюсь:
— Катя…
— Мама. Потом.
Не грубо. Просто — потом. Сейчас работа.
Я выхожу и сижу на том же диване. Мужчина с рыжим котом ушёл. В коридоре тихо. Из кабинета слышно, как Катя разговаривает с Мусей — тот же тихий голос, тот же спокойный тон.
Я думала, что она это переросла. Детское увлечение, блажь.
Не переросла.
Просто выросла.
Администратор приносит мне стакан воды. Я не просила — просто поставила и улыбнулась. Видимо, у меня такой вид.
Я беру стакан и понимаю, что не знаю, сколько Катя берёт за приём. Никогда не спрашивала. Никогда не интересовалась — ни её работой, ни её жизнью, ни тем, как ей живётся в съёмной на Просвещения.
Спрашивала только: ты поела? Одета тепло? Звони если что.
Это не разговор. Это дежурство.
— Екатерина Олеговна зовёт, — говорит администратор.
Катя стоит у стола, Муся у неё на руках — завёрнута в полотенце. Смотрит куда-то мимо меня.
— Воспаление. Не критично, но запущено. Надо было раньше.
— Я не знала, что…
— Я дам схему лечения. Антибиотик, почечный корм. Через месяц повторно сдать кровь.
Она говорит спокойно. Профессионально. Пишет на листе — название препарата, дозировка, интервал.
Я стою и слышу, как скрипит ручка по бумаге.
Слышу ещё — как гудит холодильник в углу. Как где-то за стеной плачет собака. Как тикают часы над дверью — обычные, круглые, с чёрными стрелками.
Три часа двадцать минут.
Тринадцать лет назад в три часа ночи Катя сидела над кошкой с чумкой. Я зашла на кухню выпить воды — она даже не услышала. Сидела на полу, держала кошку на коленях и шептала ей что-то. Я постояла в дверях и ушла спать.
Не спросила, нужна ли помощь.
Катя протягивает мне листок.
— Сколько я должна? — спрашиваю я.
Она молчит секунду. Потом смотрит на меня — первый раз за весь приём, по-настоящему.
— Ничего. Мы квиты.
Я не сразу понимаю.
Потом понимаю.
— Катя…
— Мама, у меня следующий клиент через пять минут.
Она берёт Мусю и несёт к переноске. Укладывает аккуратно. Застёгивает замок. Ставит переноску на стол передо мной.
Я думала, она забыла про переноску у двери. Про соседку Люсю. Про «заразу», которую я обещала отнести на помойку.
Не забыла.
Просто несла всё это тихо, внутри, пока лечила чужих кошек и выходила чужих котят. Пока училась, работала, становилась тем человеком, которому я несу свою Мусю, потому что больше не к кому.
Я беру переноску. Говорю спасибо.
Она кивает. Уже смотрит в карточку следующего пациента.
Парковка у клиники маленькая — три машины помещается. Я сажусь в свою, ставлю переноску на пассажирское сиденье.
Муся молчит.
Я тоже молчу.
За стеклом — обычный октябрь. Лужи, голые деревья, кто-то несёт пакет из «Пятёрочки». Всё как всегда. Мир не остановился.
Только у меня в руках листок с назначением. Почерк у Кати ровный, чёткий. Не как в школе — там были каракули. Я ругала её и за это.
Я сижу и думаю: за что мне прощать? Я же мать. Я же растила её, кормила, одевала, в институт проводила.
А потом думаю: но переноску — вынесла.
Сказала соседке «ненормальная».
Не пришла на новоселье.
Не спросила, нужна ли помощь в три ночи.
Я смотрю в окно. Долго. Муся начинает тихо мяукать — просит домой.
Я думала, «мы квиты» — это конец. Финальная точка, дверь закрыта.
А может, это — начало?
Может, она сказала это не чтобы оттолкнуть. А чтобы — отпустить. Нас обеих.
Я не знаю. Я никогда не умела читать её мысли. Не научилась за двадцать семь лет.
Завожу машину. Еду домой лечить Мусю.
И думаю: позвоню ей вечером. Не по праздникам — просто так. Спрошу не «ты поела», а — как ты.
Спрошу.
Она правильно поступила — «мы квиты» — или это жестоко по отношению к матери? А вы бы простили?
