Щенок сидит у меня на коленях. Тявкает на провода, жуёт угол дивана, смотрит на меня своими блестящими глазами — и ждёт чего-то. Чего — я не знаю.
Маша ушла четыре дня назад.
Ей исполнилось восемнадцать в воскресенье. В понедельник утром я обнаружила пустую комнату. Вещи — все, до последней резинки для волос. На столе — записка: «Мам, я позвоню». Не позвонила.
Щенка зовут Рыжик. Я придумала имя сама — она не успела.
Восемь лет она просила собаку.
Сначала ей было десять. Нарисовала плакат, написала фломастером: «Хочу собаку. Буду сама кормить». Повесила на холодильник.
Я сняла плакат через неделю. Сказала: маленькая ещё, подрастёшь.
Она подросла. В тринадцать принесла домой бездомного щенка с улицы — мокрого, грязного, орущего. Я велела отнести обратно. Она плакала два дня, потом замолчала.
Три года назад я стояла на кухне и говорила мужу вполголоса: «Саш, ну перебесится. Не хватало нам ещё шерсть по всей квартире и запах».
Маша сидела у себя в комнате. Я думала, что не слышит.
Слышала.
Я поняла это только потом — когда она перестала просить. Совсем. Ни разу за последние три года. Молчала, когда мы проходили мимо зоомагазина. Отводила глаза, когда соседская собака лезла к ней в лифте.
Я решила тогда: значит, прошло.
Не прошло.
Она просто перестала надеяться — а я приняла это за согласие.
В воскресенье, пока она задувала свечи на торте, я видела — она не загадывала желание. Смотрела на огонь спокойно, почти равнодушно. Это лицо взрослого человека, которому нечего загадывать.
Я испугалась. Поздно.
Маша была тихим ребёнком. Не капризным, не требовательным — тихим.
Другие дети выбивали из родителей велосипеды, телефоны, поездки на море. Маша никогда не выбивала. Один раз попросила — и ждала. Один раз отказали — замолкала.
С собакой так же.
Я работала тогда на полторы ставки в поликлинике. Маша возвращалась из школы в пустую квартиру — Саша на вахте, я до восьми. Грела себе суп, делала уроки, звонила бабушке. Всё сама.
Однажды я нашла у неё под подушкой распечатанную страницу из интернета — порода «золотистый ретривер», характеристики, цена. Страница была мятая, зачитанная.
Я положила обратно. Ничего не сказала.
Думала: вот Саша выйдет с вахты, поговорим. Потом думала: вот переедем в квартиру побольше. Потом: вот она закончит девятый класс, меньше хлопот будет.
Хлопот меньше не становилось.
В воскресенье мы сидели за столом — я, Саша, бабушка Люба. Маша сидела напротив меня в своём старом свитере, ела торт маленькими кусочками.
— Ну что, именинница, — сказал Саша, — восемнадцать лет. Теперь сама по себе.
Он сказал это весело. Не подумал.
— Угу, — ответила Маша.
Бабушка Люба спросила про планы. Маша сказала: университет, общежитие, посмотрим. Говорила ровно, без интонации — как отвечают на вопросы, которые задают из вежливости.
Я смотрела на неё и не узнавала.
Куда делась та девочка с фломастерным плакатом? Та, что тащила домой мокрого щенка и плакала потом два дня?
— Маш, — сказала я, — хочешь, сходим в кино на неделе? Или в кафе, ты выбери.
Она посмотрела на меня. Не холодно — просто спокойно. Так смотрят на человека, от которого ничего не ждут.
— Хорошо, мам, — сказала она. — Посмотрим.
Гости разошлись около десяти. Маша помогла убрать со стола, поцеловала меня в щёку — быстро, по-дежурному — и ушла к себе.
Я стояла на кухне и мыла тарелки.
Саша ушёл смотреть футбол. За стеной — тихо.
Я думала: всё нормально. Выросла, стала серьёзнее. Это хорошо.
Я думала неправильно.
Ночью я не спала. Лежала и слушала — там, за стеной, тихо шуршало. Ящики. Потом — шелест пакета. Потом — снова тихо.
Я решила: собирает вещи в общежитие. Заранее. Молодец.
Утром её комната была пустой.
Я позвонила Маше сразу. Она ответила с третьего гудка.
— Маш, ты где?
— У Кати. Мам, всё нормально, не переживай.
— Как всё нормально? Ты вещи забрала все.
Пауза.
— Я же взрослая, — сказала она. Тихо, без злости. — Ты сама говорила.
Я не нашлась что ответить. Просто держала телефон и смотрела в стену.
За окном шёл мелкий ноябрьский дождь. Второй этаж, наш дом на Профсоюзной — я слышала, как капли стучат в жестяной подоконник. Тот самый подоконник, на котором она когда-то сидела с книжкой, болтая ногами.
Я вышла из дома.
Не знаю зачем. Просто вышла — в куртке, без сумки, с телефоном в кулаке.
Дошла до метро. Свернула почему-то не туда. Оказалась у торгового центра на Гагаринской — я бывала там раз в год, не больше.
На первом этаже был зоомагазин.
Я зашла.
Пахло опилками и кормом. Где-то в глубине — попугаи. Девочка лет семи тянула маму за руку к витрине с рыбками.
За стеклом, в вольере, сидели три щенка. Два спали. Один — рыжий, маленький, ушастый — смотрел на меня в упор. Моргнул.
Я стояла и смотрела на него.
Думала: Маше десять лет. Маша рисует плакат фломастером. Маша несёт домой мокрого щенка с улицы — радостная, перепуганная, счастливая.
Маше восемнадцать. Маша уехала.
Я достала карточку.
Маша приехала вечером — забрать зарядку, которую забыла.
Я открыла дверь. Рыжик бросился к ней сразу — тявкал, прыгал, грыз шнурок её кроссовка.
Маша остановилась в прихожей.
Она смотрела на щенка долго. Потом присела на корточки. Почесала за ухом. Рыжик завалился на спину и задрал лапы — смешной, нелепый, счастливый.
— Мам, — сказала Маша тихо. Не строго. Устало. — Зачем.
Я не ответила.
Она встала. Подобрала зарядку с тумбочки, застегнула куртку.
— Я позвоню, — сказала она.
И ушла.
Рыжик сидел у двери. Смотрел туда, где она только что была. Потом обернулся ко мне.
Я села прямо на пол — в прихожей, у закрытой двери — и взяла его на руки.
Он не понимал, почему я плачу. Лизал щёку, тыкался носом, тявкал тихонько.
Я думала: она попросила собаку в десять лет. Я купила собаку, когда ей исполнилось восемнадцать. Восемь лет. Что я делала эти восемь лет — я не знаю.
Рыжик уснул у меня на коленях.
Маша не позвонила.
Она перегнула — или я заслужила? А вы бы открыли дверь — или тоже сказали «зачем»?
