Три месяца назад в мою дверь позвонили в половину девятого вечера.
Я открыла — и не сразу поняла что вижу. На пороге стояла Оксана. В руках — переноска с ребёнком. За спиной — большой клетчатый баул.
Год. Целый год она не звонила. Не писала. Я не знала — жива ли, где, с кем. Набирала её номер и слушала короткие гудки. Писала в WhatsApp — серые галочки, не синие. Оксана читала и не отвечала.
Я думала — что-то случилось. Потом решила: значит, так надо. Значит, я что-то сделала не то. Пыталась вспомнить что.
***
За этот год я успела похоронить её в голове. Не в смысле смерти — в смысле: отпустила. Перестала ждать звонка по вечерам. Перестала смотреть на телефон.
Работа, аптека, автобус домой, ужин на одну тарелку. Так и жила.
И вот она стояла передо мной. Похудевшая. Хорошо одетая — куртка новая, сапоги явно недешёвые. Красивая, чёрт возьми. Моя дочь.
— Мам, это Мишка, — сказала она. — Мне надо разобраться с жизнью. Недели на две, ладно?
Я смотрела на переноску. Внутри сопел ребёнок.
Она поставила баул в коридор, чмокнула меня в щёку — и уехала. Я даже не успела спросить ничего.
* * *
Мишке был год и три месяца.
Я поняла это потом — когда нашла в бауле бумажки. Свидетельство о рождении, медицинский полис, карточка прививок. Отец — прочерк. Мать — Оксана Сергеевна Карпова. Моя фамилия, значит, не замужем была.
Первую ночь я не спала совсем.
Мишка просыпался каждые два часа. Я не помнила уже — как это, маленький ребёнок в доме. Прошло тридцать лет с тех пор как я сама была молодой матерью. Ходила по тёмной кухне, качала его, смотрела в окно на фонарь под снегом.
Думала — Оксана позвонит утром. Объяснит.
Не позвонила.
Я написала сама: «Доехала? Мишка нормально спал». Ответила через сутки: «Всё ок, мам. Целую».
Вот и весь разговор.
Соседка Зина с пятого этажа встретила меня в лифте с коляской — глаза на лоб.
— Валь, ты что — внук?
— Внук, — сказала я.
— А Оксана где?
— Разбирается с жизнью.
Зина посмотрела на меня так, что я отвернулась к кнопкам.
* * *
Недели на две растянулись в месяц. Потом в два.
Я звонила Оксане каждую неделю. Она отвечала через раз. Говорила коротко — устала, работаю, скоро. Я не спрашивала где работает, с кем живёт, почему не возвращается. Боялась спросить. Всю жизнь с ней вот так — боялась лишний раз.
Мишка тем временем осваивался.
Научился ходить у меня по кухне — держась за табуретки, потом отпустил и пошёл сам. Я стояла посреди кухни и плакала. Просто стояла и плакала — от неожиданности наверное.
В аптеке взяла отпуск за свой счёт на две недели. Потом вышла — Мишку отдавала соседке Зине на полдня. Зина брала без вопросов, только смотрела на меня долго.
— Ты держишься, — говорила она.
— Держусь, — отвечала я.
Я покупала каши, пюре в баночках, подгузники — всё за свои. Пенсия у меня маленькая, аптека платит немного. Считала в магазине каждую пачку.
Оксане не говорила. Зачем.
В конце второго месяца позвонила сама.
— Оксан, ты когда едешь?
— Мам, ну я же сказала — разбираюсь.
— Два месяца уже.
— Ну и что? Мишке у тебя хорошо. Ты же видишь.
Я помолчала.
— Он твой сын.
— Мам, не начинай, — голос у неё стал острым, как всегда когда она не хотела разговора. — Тебе плохо с ним что ли? Ты же сама говорила — хочу внуков.
— Я говорила хочу внуков, а не хочу их воспитывать одна пока мать гуляет.
— Я не гуляю. Я работаю.
— Где?
Пауза.
— В одной компании. Потом расскажу.
— Оксана.
— Мам, ну всё, мне некогда. Мишка как?
Я посмотрела на Мишку. Он сидел на полу и серьёзно возил по линолеуму деревянную машинку — я купила ему на рынке за двести рублей.
— Нормально, — сказала я.
— Ну вот. Целую.
И всё.
Я сидела с телефоном в руке и думала: она же не слышит себя. Или слышит — и ей всё равно.
Вечером Мишка залез ко мне на колени, сунул голову мне под подбородок и засопел. Тяжёлый стал — не то что в первые дни. Тёплый.
Я сидела не двигаясь. Боялась спугнуть.
И вот тут я думала — что я злюсь на Оксану. Что я должна злиться. А злости не было. Был только этот тёплый затылок у моей шеи и тихий сопящий звук.
Это было страшнее злости.
* * *
Всё я узнала случайно.
Зина показала. Не со злым умыслом — просто пришла с телефоном, сказала «Валь, глянь». И протянула мне экран.
Страница Оксаны во ВКонтакте. Открытая.
Последнее фото — три дня назад. Оксана в ресторане. Красивая, смеётся. Рядом мужчина — широкоплечий, лет сорока, в хорошем пиджаке. Они чокаются бокалами. Подпись: «Наконец-то Питер ❤️».
Я смотрела в экран.
В кухне капал кран — я давно собиралась вызвать сантехника. Кап. Кап. Мишка спал в комнате, я слышала его дыхание через открытую дверь — ровное, тихое.
Питер.
Я пролистала вниз. Неделю назад — фото на набережной, снег, шарф в клетку. Две недели назад — кафе, круассан, подпись «утро 🌿». Месяц назад — они вдвоём в машине, едут куда-то, она смеётся в объектив.
Три месяца фотографий. Три месяца пока я считала подгузники и качала её сына ночью.
Зина молчала рядом.
Я вернула ей телефон.
Встала. Пошла к окну. За окном была улица, серый февраль, мужик выгуливал собаку у помойки.
Я подумала почему-то про Мишкину машинку. Деревянную, за двести рублей. Как он её возит серьёзно, высунув язык от усердия.
Почему про машинку — не знаю. Просто она была.
Руки не дрожали. Ничего не дрожало. Внутри стало очень тихо и очень ясно — как будто что-то наконец встало на место.
Я взяла телефон. Набрала Оксану.
Она ответила быстро — значит, не занята.
— Мам, привет, всё норм?
— Всё норм, — сказала я. — Оксана, слушай меня внимательно.
— Ну что такое?
— Ты заберёшь Мишку в эту пятницу. Или в следующую. Но заберёшь.
Тишина.
— Мам, ты чего, я же сказала — я разбираюсь с—
— Оксана. Я видела твои фотографии.
Тишина стала другой.
— Ты взрослая женщина, — сказала я. — Живи как хочешь. Но Мишка — твой сын. Не мой. Я его люблю. Но он твой.
— Мам, ну не делай из этого—
— Пятница. Или следующая. Выбирай.
Я положила трубку.
Постояла у окна ещё немного.
Потом пошла в комнату, тихонько заглянула. Мишка спал, раскинув руки. Щёки красные, ресницы длинные — в Оксану.
Я тихо прикрыла дверь.
* * *
Оксана приехала в следующую пятницу.
Позвонила снизу, не поднялась сама — я спустилась с Мишкой и сумкой. Он увидел её и сначала не понял — смотрел серьёзно, изучал. Потом потянулся.
Оксана взяла его. Отвернулась от меня.
Я передала сумку. Документы, медкарта, любимая машинка деревянная — положила сама.
— Мам, — сказала она.
— Езжай, — сказала я.
Она хотела что-то добавить — я видела по лицу. Может, объяснить. Может, попросить прощения. Или снова попросить подождать ещё немного.
Я не стала ждать.
Развернулась и пошла обратно в подъезд.
Поднималась пешком — лифт работал, но я не стала. Шла по ступенькам медленно, держась за перила.
На третьем этаже остановилась.
Постояла в тишине лестничной клетки. Пахло чьим-то борщом с верхнего этажа. Где-то за стеной работал телевизор.
Я думала — надо плакать. Наверное, надо.
Но не плакала.
Просто поднялась домой, закрыла дверь, прошла на кухню.
На полу у холодильника лежала деревянная машинка — Мишка забыл вторую, у него их было две. Я наклонилась, подняла.
Держала в руках.
Маленькая, облезлая уже немного — он её грыз.
Я поставила её на подоконник.
Пусть стоит.
