Торт стоял передо мной. Шоколадный, с клубникой — Вика любила с детства. Свечи я не заказывала, но салфетки попросила красивые. Праздничные.
Телефон лежал рядом. Я смотрела на экран уже минут десять. Перечитывала одно сообщение.
«Мам, если хочешь видеться — переводи пять тысяч в месяц. У меня время ценное, ты же понимаешь».
Официантка подошла спросить, буду ли заказывать горячее. Я покачала головой. Она посмотрела на второй прибор — нетронутый — и ушла молча.
За окном шёл мелкий дождь. Обычный октябрьский, московский. Такой, который не замечаешь, пока не промокнешь насквозь.
Мне было пятьдесят четыре года в тот день.
Я думала — дочь опаздывает. Потом решила — застряла в пробке. Потом увидела сообщение.
Пять тысяч в месяц.
За то, чтобы видеться с матерью.
Я сидела и смотрела на торт. Клубника блестела под светом. Свечей не было. Вики тоже не было. Только я, шоколадный торт и счёт, который мне принесут через полчаса.
* * *
Вика появилась на свет, когда мне было двадцать семь.
Роды были тяжёлыми. Муж Коля стоял в коридоре роддома на Таганке, курил и ждал. Когда вынесли — побледнел и сел на лавку. Потом говорил: не ожидал, что так маленькая.
Я назвала её Викторией. Победа. Мне казалось — это правильно.
Коля ушёл, когда Вике было семь. Не к другой, просто ушёл. Сказал: не могу, Ира, прости. Я осталась одна с ребёнком, съёмной двушкой в Люблино и работой бухгалтера в небольшой фирме.
Вика росла. Я работала.
Всё, что оставалось сверх еды и квартиры, — шло дочери. Кружки, репетиторы, потом институт. Потом курсы английского. Потом долг подруге, который Вика не могла отдать сама. Потом первый взнос за квартиру — нет, не весь, но половину я дала.
Я думала: так и должно быть. Мать помогает. Мать вкладывает. Мать не считает.
Вика говорила «спасибо» редко. Но я не обижалась. Она молодая, занятая, у неё своя жизнь. Я понимала.
Или думала, что понимала.
* * *
Сообщение пришло в 13:47.
Я к тому моменту сидела в кафе уже сорок минут. Заказала кофе, потом второй. Торт попросила принести сразу — боялась, что Вика увидит и скажет, что много сахара.
Написала ей в 13:10: «Вик, ты где? Жду».
Ответа не было двадцать минут. Потом три точки. Потом сообщение.
Я перечитала его четыре раза. Думала — шутка. Потом поняла: не шутка.
Набрала номер. Гудки. Она не взяла.
Написала снова: «Вика, я не понимаю».
Ответ пришёл быстро:
— Мам, ну чего тут непонятного. Я работаю, у меня дела, у меня своя жизнь. Если хочешь общаться — это моё время. Время стоит денег.
Руки не дрожали. Это странно — я ожидала, что задрожат. Просто стало холодно. Как будто в кафе выключили отопление, хотя батареи были горячие — я чувствовала их от столика.
Написала: «Я твоя мать».
— Я знаю. Это не значит, что моё время бесплатное.
Я отложила телефон. Посмотрела на торт.
Официантка крутилась рядом — молодая девчонка, лет двадцать, наверное. Смотрела в сторону, делала вид, что не видит второй прибор.
Я написала снова: «Вика, мне сегодня 54 года».
Три точки. Долго. Потом:
— Поздравляю. Ты получила мои условия.
Я сидела и смотрела в окно. По стеклу ползли капли дождя. Одна догоняла другую, сливалась, ползла дальше.
Пять тысяч в месяц. Шестьдесят тысяч в год. За то, чтобы видеть дочь.
Я вспомнила, как везла её из роддома. Коля вёл машину очень медленно, почти по-черепашьи — боялся трясти. Вика спала в кресле. Крошечная, красная, сморщенная. Я держала её за руку всю дорогу.
У неё тогда не было условий.
Набрала сообщение и удалила. Набрала снова. Удалила.
В итоге написала только: «Хорошо. Давай реквизиты».
* * *
Вика ответила через две минуты. Карта Сбера, номер телефона.
Быстро. Без вопросов. Значит — ждала.
Я смотрела на эти цифры и вдруг — совершенно некстати — подумала про торт. Что он тает. Что мороженое, которое положили рядом, уже поплыло по тарелке. Что надо было сказать: без мороженого. Я всегда говорю: без мороженого, оно только всё портит.
За окном прошла женщина с собакой. Маленькая, белая, на поводке. Дождь. Собачка шла, высоко поднимая лапы — не любила лужи.
В кафе играло что-то тихое. Я не могла разобрать — что именно. Просто фон, тихий и равномерный, как гул холодильника.
Пять тысяч.
Я вспомнила первый класс. Вика тогда боялась идти одна — школа была через двор, но она боялась. Я провожала её каждое утро восемь месяцев. Потом она сказала: мам, не надо, неудобно. Мне было немного обидно, но я обрадовалась — выросла, значит.
Я вспомнила, как она болела в третьем классе. Ангина, температура тридцать девять. Я взяла больничный — в тот год это было сложно, начальник злился. Сидела с ней пять дней. Читала вслух Мюнхгаузена, хотя она уже умела сама.
Я вспомнила, как дала ей триста тысяч на квартиру три года назад. Она сказала: ма, ты лучшая. Обняла. Я думала — это что-то значит.
Значит.
Руки наконец задрожали. Чуть-чуть, почти незаметно. Я положила телефон на стол экраном вниз.
Официантка подошла снова.
— Вам принести что-нибудь ещё?
— Нет. — Я помолчала. — Можно коробку для торта?
— Конечно.
— И счёт.
Она ушла. Я взяла телефон. Открыла банковское приложение. Нашла перевод. Ввела номер карты. Сумму: пять тысяч рублей.
И остановилась.
Палец завис над кнопкой «Отправить».
Я сидела так, наверное, минуту. Или две. Торт таял. Музыка играла. Дождь шёл.
Потом закрыла приложение.
Открыла переписку с Викой.
И написала — первый раз за двадцать семь лет честно, без оглядки, без страха, что обидится:
«Я не буду платить. Не потому что жалко денег — ты знаешь, я никогда не жалела. А потому что это последнее, что у нас осталось. Если я заплачу — значит, так и должно быть. Значит, я согласна. А я не согласна. Я твоя мать. И я тебя люблю. Но платить за это не буду».
Отправила. Убрала телефон в сумку.
* * *
Официантка принесла белую коробку с розовой ленточкой. Аккуратно переложила торт. Улыбнулась — по-настоящему, не по работе.
— У вас день рождения?
— Да.
— Поздравляю.
Я поблагодарила. Оставила чаевые — больше, чем обычно. Не знаю зачем. Просто захотелось.
На улице дождь почти прекратился. Я шла по Маросейке с коробкой в руках. Торт был тяжелее, чем казалось.
Телефон молчал.
Я зашла в Пятёрочку на углу — купить хлеб, который забыла утром. Стояла в очереди к кассе, держала коробку, смотрела в спину впереди стоящего мужчины в куртке.
Думала: она не ответит сегодня. Может, не ответит вообще. Может, скажет что-то злое. Может — ничего не скажет.
Я думала: я всё равно не пожалею.
Вика ответила вечером, когда я уже была дома. Одно слово:
«Ладно».
Что это значило — я не знала. Может, поняла. Может, разозлилась. Может, просто закрыла тему.
Я поставила чайник. Достала торт. Отрезала себе кусок — большой, с самой красивой клубничиной сверху.
Села у окна.
За окном Люблино, вечер, фонари. Всё как всегда.
Мне было пятьдесят четыре года. И первый раз за очень долгое время я сделала что-то не ради того, чтобы она любила. А просто потому что это правда.
Торт был вкусный.
А вы бы заплатили — чтобы сохранить хоть что-то? Или тоже поставили бы точку?
