Я отказала дочери. Один раз в жизни сказала «нет» — и лишилась внуков.
Замужем она не была — воспитывала Светлану одна, с двадцати пяти лет. Тридцать семь лет на работе, без отпусков, без себя. Думала: вот выйду на пенсию — тогда и поживу. Дождалась.
Но едва успела почувствовать этот вкус — своё утро, свои курсы, свою тишину, — как дочь позвонила с предложением: пять дней в неделю, с восьми до семи, бесплатно. «Ты же всё равно дома сидишь».
Я сказала нет. Думала, объяснюсь — поймёт. Не поняла. И с тех пор я не вижу внуков уже полгода.
Обручальное кольцо я сняла двадцать восемь лет назад и с тех пор не надевала. Жила одна. Работала. Растила Светлану.
Тридцать семь лет в бухгалтерии — это не просто цифра. Это ранние подъёмы, это отчёты под Новый год, это «мама, ты снова задержалась». Светлана выросла на продлёнке и бабушкиных котлетах, потому что я пропадала на работе. Я думала, что она понимает. Я думала, что видит — как мне тяжело.
Прошлым летом я вышла на пенсию. Тихо, без праздника — просто последний день, расчётный листок, коллеги скинулись на цветы. Пришла домой, заварила чай и села у окна.
Первый раз за тридцать семь лет никуда не надо было бежать.
Я записалась на курсы акварели. Глупо, наверное, в пятьдесят семь лет — с кисточками сидеть рядом с девочками после института. Но мне нравилось. По средам ходила пешком через парк, смотрела на воду, на листья. Замечала вещи, которые раньше не замечала.
Внуков видела каждую субботу. Приезжала сама — на автобусе минут сорок, зато сама хотела, сама ехала. Соня, пять лет, уже умела читать по слогам и очень этим гордилась. Мишка, три года, бегал за мной хвостиком и просил «баба, ещё сказку». Я читала. Мне было хорошо с ними.
Я думала — вот оно. Вот та жизнь, которую я заслужила.
Светлана позвонила в четверг, после обеда. Голос деловой, быстрый — она всегда так говорит, когда уже всё решила.
— Мам, мы тут подумали с Романом. Роман на вахте три недели через две, сад дорогой, с сентября поднимают ещё. Нам нужна помощь.
— Конечно, — сказала я. — Чем могу?
— Ты бы могла забирать детей. Каждый день, с восьми. Я отвожу тебе, вечером забираю, часов в семь.
Я помолчала.
— Каждый день?
— Ну, пять дней. По будням.
— Света, это одиннадцать часов.
— Мам, ты же дома. Тебе всё равно делать нечего.
Вот тут у меня что-то сдвинулось внутри. Тихо, почти незаметно. Как будто стул чуть сдвинули — и ты поняла, что сидела не там.
— Мне есть чем заниматься, — сказала я спокойно. — Я готова помогать два дня в неделю. По вторникам и четвергам.
— Два дня? — она засмеялась, но смех был нехороший. — Мам, это несерьёзно.
— Для меня это серьёзно.
Пауза. Долгая.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я перезвоню.
Она не перезвонила. Ни в тот день, ни на следующий.
Я сидела у окна, смотрела на герань и думала: поговорим в субботу, когда приеду. Всё решим.
Я думала — взрослые люди всегда могут договориться.
В субботу я приехала, как обычно. Позвонила в дверь — никто не открыл. Набрала Светлане. Она взяла трубку после пятого гудка.
— Мам, мы уехали. К свекрови.
— Я же всегда приезжаю в субботу.
— Ну и что. Мы уехали.
Связь оборвалась.
Я стояла у закрытой двери чужого подъезда и смотрела на кнопку звонка. Сорок минут на автобусе. Зря.
Домой шла пешком — долго, кругами. Злилась. Не на Светлану даже, на себя. За что? Не понимала.
Прошло три дня. Светлана позвонила сама. Голос был другой — не деловой, а твёрдый. Как будто она всё это время готовилась.
— Мам, давай расставим точки. Либо ты помогаешь нормально, либо мы справляемся сами. Я не могу планировать жизнь вокруг твоих «двух дней».
— Света, я предлагаю реальную помощь. Два полных дня — это не мало.
— Мне нужно пять.
— Пять — это работа. Полная ставка. Я на пенсии, а не на новой работе.
— Ты на пенсии и сидишь дома, — сказала она. — Рисуешь свои картинки. А у меня двое детей.
Я почувствовала, как голос начинает дрожать. Сжала трубку.
— Я тридцать семь лет работала, чтобы заработать это право — сидеть дома. Рисовать картинки. Ты этого не понимаешь?
— Мам, хватит про тридцать семь лет. Ты мне это сто раз говорила.
Вот тогда я поняла, что разговор закончился. Не этот — вообще. Что бы я ни сказала, Светлана это уже слышала и уже решила не слышать.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я буду два дня, или никак.
— Тогда никак.
Она положила трубку.
Я сидела за кухонным столом долго. Герань на подоконнике, солнце полосой по клетёнке. Тихо.
Потом решила позвонить Роману. Он мужик нормальный, я думала — поймёт. Объяснит Свете, что так нельзя. Я думала, что в любом конфликте есть кто-то, кто может посмотреть со стороны.
Роман выслушал молча. Я говорила минуты три — про усталость, про пенсию, про то, что хочу помогать, но не в ущерб себе.
— Ирина Васильевна, — сказал он, когда я замолчала. — Я понимаю. Но Света права — ей тяжело. Я на вахте, она одна с двумя. Если вы можете помочь больше — было бы хорошо.
— Роман, я же объясняю…
— Да, я слышу. Просто… подумайте ещё раз.
Он попрощался вежливо. Положил трубку.
Я смотрела в телефон.
Вот и всё. Я позвонила зятю за поддержкой — и стала просительницей. Теперь они оба знали, что я звоню и прошу. Теперь это был уже не разговор матери с дочерью, это было что-то другое. Что-то, от чего мне стало стыдно.
Зачем я позвонила Роману — не понимаю до сих пор. Думала, он поможет. А он только передал Свете, что я жаловалась.
Она написала смс ночью: «Значит, ты уже родственникам рассказываешь. Хорошо. Запомню».
Больше она не писала.
Прошло две недели.
Внуков не было. Соня не звонила — раньше сама набирала по субботам, рассказывала про садик. Мишка вообще не понимал, как звонить. Просто — тишина.
Я ходила на курсы, готовила, смотрела в окно. По вечерам брала телефон, смотрела на контакт «Светлана» — и клала обратно.
В среду зашла к Галине. Та открыла, посмотрела на моё лицо и молча поставила чайник.
Я рассказала всё. От звонка с предложением до смс ночью. Галина слушала, не перебивала, только иногда кивала.
Когда я замолчала, она налила нам обеим чаю и сказала:
— Ир, ты сама её такой вырастила.
Я опешила.
— Что?
— Ты никогда ей не отказывала. Ни разу. Она росла и знала — мама даст. Мама сделает. Мама придёт. А теперь мама вдруг говорит «нет» — и она не понимает, что происходит. Для неё это предательство.
— Я тридцать семь лет…
— Знаю. — Галина перебила спокойно. — Я всё знаю. Но она этого не видела. Она видела: мама есть, мама помогает. Это её норма. Ты сама создала эту норму.
Я хотела возразить. Не нашлась.
Домой вернулась злая. На Галину — хотя та ни в чём не виновата. На себя — потому что она была права. На Светлану — потому что тридцать лет я говорила себе: «Она поймёт. Она вырастет и поймёт».
Не поняла. Выросла. Не поняла.
Ночью долго не спала. Лежала и думала: а что, если уступить? Два дня в неделю или пять — разве это такая большая разница? Внуки рядом. Мишка с его хвостиком. Соня со слогами.
Потом думала: а если уступить — что дальше? Через год она попросит семь дней. Или скажет, что я плохо слежу. Или что я обязана ещё и убираться, пока дети у меня.
Я знала эту логику. Я сама так же рассуждала, когда давала бесконечно. Только остановиться не умела.
В пятницу, в начале одиннадцатого ночи, телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Баба.
Я села на кровати.
— Мишка?
— Баба, — он шмыгнул носом. — Приди. Я скучаю.
Голос маленький, сонный. Я слышала, как он сопит — так он всегда делал, когда расстраивался.
— Откуда ты звонишь, солнышко?
— С маминого телефона. Она спит.
Сердце сжалось. Не сжалось — это клише. Просто стало очень тихо внутри. Как будто всё остановилось.
— Я приеду завтра с утра, — сказала я. — Обещаешь?
— Обещаю.
Утром я поднялась в шесть. Первый автобус в половину седьмого. Через час стояла у их подъезда, нажала кнопку домофона.
Дверь открылась — Светлана. Одета. Не спала или встала рано. Смотрела на меня без удивления.
— Приехала всё-таки.
— Мишка звонил ночью, — сказала я. — Он скучает.
— Знаю.
Она стояла в дверях, не отступала.
— Раз приехала — значит, согласна. Я так понимаю?
Я смотрела на неё. На дочь, которую носила на руках. Которой читала сказки. Ради которой не спала ночами, не покупала себе нормального пальто, не ездила в отпуск десять лет подряд.
— Нет, — сказала я. — Не согласна. Я приехала к Мишке.
— Мишка здесь живёт. И войдёшь ты сюда только если мы договорились.
Я молчала.
Из глубины квартиры послышалось детское:
— Баба!
Мишка — я узнала голос. Светлана обернулась, крикнула:
— Спать, я сказала!
Потом посмотрела на меня. Спокойно. Без злости даже — просто ждала.
Я развернулась. И пошла вниз по лестнице.
Прошло полгода.
Светлана не звонила. Я тоже не звонила. Где-то к октябрю пришло смс от Сони — кривые буквы, без знаков препинания: «баба привет это соня». Я ответила сразу. Она больше не написала. Наверное, телефон забрали.
Мишка не умеет писать. Ему три года. Он не знает, как позвонить бабушке без маминого телефона. Может, уже и номер не помнит — в три года разве запомнишь.
Я думала, что выдержу. Думала, что Светлана одумается. Что пройдёт неделя, другая — и она позвонит. Не чтобы мириться даже, просто позвонит, скажет что-нибудь. Мы же мать и дочь. Так не бывает — совсем молчать.
Бывает.
Курсы акварели я продолжаю. По средам иду через парк, смотрю на воду. Осенью там красиво — жёлтые листья плывут по реке. Я нарисовала этот вид три раза. Получается каждый раз немного иначе.
Галина спрашивает: «Как ты?» Я говорю: «Нормально». Она не верит, но не давит. Хорошая подруга.
По ночам я думаю о Мишке. Он засыпал со сказками — я всегда читала одну и ту же про репку, он просил снова и снова. Интересно, кто ему сейчас читает. Читает ли вообще.
Я думала, что правильно делаю. Что если не поставить границу сейчас — потом будет хуже. Что нельзя снова начинать жить не для себя. Что я заслужила эту пенсию, эти курсы, этот покой.
Всё это правда.
И всё равно — по ночам — я слышу его голос. «Баба, приди. Я скучаю».
Я пришла. Я была там, у той двери. Мне оставался один шаг — согласиться. Один шаг, и я бы вошла, и обняла его, и всё было бы как раньше.
Я не сделала этот шаг.
Правильно ли?
Не знаю. Наверное, у этого вопроса нет правильного ответа. Есть только выбор — и цена, которую платишь за него.
Я выбрала себя. Первый раз за пятьдесят семь лет.
Тридцать семь лет работала, чтобы была квартира, чтобы Светлана ни в чём не нуждалась. Думала — она видит. Думала — она ценит. Думала, что когда я наконец скажу «мне тоже нужно что-то для себя» — она поймёт.
Не поняла.
Я вырастила её одна. Вложила в неё всё, что у меня было. И именно поэтому она решила, что я обязана давать вечно. Потому что я всегда давала. Потому что «нет» от меня — это что-то невозможное, неправильное, предательство.
Сижу на кухне. За окном ноябрь, серо, дождь. На подоконнике герань всё ещё цветёт — красная, упрямая.
Я думала, что любовь — это когда отдаёшь.
Оказалось, что любовь без границ — это не любовь. Это просто привычка брать.
И я не знаю, кто из нас двоих заплатил большую цену. Она — потому что не получила то, что хотела. Или я — потому что получила то, что хотела, и теперь сижу одна, и слышу по ночам детский голос в трубке.
«Баба, приди».
Я пришла.
Меня не пустили.
***
Вы бы уступили ради внуков — или держались бы до конца? Есть ли вообще «правильный» ответ, когда выбираешь между собой и теми, кого любишь?
