Я не знала, что она делала по вечерам.
Думала — сидит в телефоне. Или слушает музыку в наушниках. Или просто лежит, уставившись в потолок, как делают все подростки. Я не заходила — она не звала. Мы жили рядом и не мешали друг другу. Я считала, что это и есть уважение к её пространству.
Оказалось, я просто не смотрела.
Насте было шестнадцать. Тихая, как тень. Не скандалила, не требовала, не плакала при мне. В школе — нормально, учителя не жаловались. Подруги были — две или три, я не очень их знала. Я всё время работала. Думала: вот закончится этот проект, вот сдам квартальный отчёт, вот немного выдохну — и тогда поговорим по-настоящему. По-настоящему так и не поговорили.
В марте её не стало.
Автобус занесло на льду. Настя возвращалась с репетиции школьного театра — я и не знала, что она туда ходила. Узнала в морозный вечер от классной руководительницы, которая позвонила первой. Голос у неё дрожал. Мой — нет. Я просто не поняла сразу. Стояла у плиты с ложкой в руке. Борщ кипел. Выключила газ. Это я помню точно.
Блокнот я нашла через две недели.
Разбирала её вещи. Не хотела — заставила себя. Зеленоватая обложка, потрёпанная, с нарисованным маркером солнцем в углу. Я думала — дневник. Боялась читать. Потом всё-таки открыла.
Это был не дневник.
Это были записи о коте.
Рыжий, дворовый, жил под нашими окнами — я его замечала краем глаза, но никогда не думала о нём. Настя думала. Настя каждый вечер выходила на балкон или садилась на подоконник и читала ему вслух. Вот это я узнала из блокнота. Вслух — книжки. Разные. И записывала, что читала. И его ответы — которые сама придумывала.
Я перечитала эти записи раз десять.
Рыжего во дворе знали все, но никто особо не привечал.
Дядя Саша с первого этажа иногда выносил остатки еды — молча, без разговоров, будто стеснялся. Соседка с третьего как-то прибила дощечку к дереву, положила туда старый свитер. На большее никто не шёл. Кот был сам по себе. Худой, рыжий, с надорванным левым ухом. Осенью он сидел у подъезда и смотрел, как люди входят и выходят. Я проходила мимо него каждый день и ни разу не остановилась.
Настя останавливалась.
Я это поняла только из блокнота. Первая запись была сделана в сентябре — почти за полгода до аварии. Почерк аккуратный, буквы чуть наклонены вправо. Читала Рыжему первую главу Маленького принца. Он слушал. Не ушёл ни разу. Я думаю, ему одиноко — просто он не знает как сказать.
Мне стало трудно дышать.
Я сидела на кухне с блокнотом в руках, и за окном шёл мелкий дождь, и я вдруг вспомнила сентябрь. Как приходила домой поздно, как из её комнаты иногда слышался тихий голос — я думала, она говорит по телефону. Однажды прислушалась, но не разобрала. Не стала спрашивать.
Она читала коту.
Каждый вечер. Пока я отчёты проверяла.
Я читала блокнот медленно. Боялась перевернуть последнюю страницу.
За окном всё ещё шёл дождь. Я налила себе чай, но не пила — он остыл. На кухне было тихо, только капли по стеклу. Я не включала свет, и постепенно темнело, и я сидела в этой нарастающей темноте и читала про рыжего кота, которого никогда не замечала.
В октябре Настя читала ему Денискины рассказы.
Рыжий сегодня пришёл позже обычного. Я уже волновалась. Но пришёл — сел на бетонный бордюр и смотрел на меня. Я читала про Дениску и мороженое. Рыжий фыркнул в конце — я записываю это как смех.
В ноябре — Хоббит. Третья глава. Про гномов. Рыжий сидел близко, почти касался моего рукава. На улице было холодно. Я надела мамин старый пуховик — тот, серый, который она уже не носит. В нём тепло. Рыжему, наверное, тоже холодно. Надо узнать, есть ли у него место на ночь.
Я поднялась. Открыла шкаф в прихожей. Серый пуховик висел на крючке.
Я взяла его в руки. Он был немного растянут в плечах — Настя была уже почти с меня ростом. Я уткнулась в него лицом. Пахло её духами — она пользовалась простенькими, из Магнита, я смеялась над этим. Не вслух, но думала: ну что за выбор.
Я вернулась на кухню. Продолжала читать.
В декабре был Маленький принц снова — уже с самого начала, целиком.
Рыжий сегодня мурчал. Громко. Я дочитала до главы про лиса — про то, что мы в ответе за тех, кого приручили — и он мурчал. Я думаю, он понял. Коты понимают важное.
Потом шла запись, которую я перечитала три раза.
Мама сегодня утром улыбнулась мне. Просто так, в коридоре. Я рассказала Рыжему. Он потёрся об мою ногу. Значит, это хорошо.
Я опустила блокнот.
Просто так. В коридоре. Я улыбнулась ей — и забыла об этом через секунду. Схватила сумку, побежала на работу. А она запомнила. Она рассказала коту. Она записала это в блокнот.
За окном рыжий сидел у дерева. Один. Мокрый.
Я смотрела на него и не могла встать.
В январе Настя писала реже — были контрольные, театральная постановка. Но каждая запись — с его ответами. Зевнул — значит, согласен. Ушёл, не дослушав — значит, эта книга ему не понравилась, попробую другую. Принёс дохлого воробья — по-моему, это значит, что он уже считает меня своей.
Своей.
Он считал её своей. А я — я была рядом, но не знала ничего.
Последняя запись была сделана восьмого марта.
В тот день я подарила ей духи — нормальные, не из Магнита. Она обняла меня. Я помню эти объятия. Она была тёплая, и я подумала: надо почаще. Надо почаще вот так.
Через четыре дня её не стало.
А последняя запись — восьмого, вечером — была вот такая:
Читала Рыжему Алису. Он сидел рядом и жмурился. На улице пахло первым теплом — не настоящим ещё, но уже почти. Я думаю, весной ему будет лучше. Теплее. Я попрошу маму, может, возьмём его домой. Мама добрая — она просто не замечает его. Если я попрошу — она заметит.
Я не заметила.
Она не успела попросить.
Я сидела на кухне, и было уже совсем темно, и чай давно остыл, и дождь стих. Во дворе горел один фонарь. Рыжий ушёл куда-то, его не было видно. Я смотрела в окно и думала о том, что она написала: мама добрая. Не мама вечно занята. Не маме не до меня. Добрая.
Она верила в меня.
Я этого не заслужила.
Я встала. Не знаю зачем. Прошла в её комнату — впервые за две недели. Не убирала там. Всё как было. Книжки на полке, стопкой — Маленький принц стоял отдельно, корешком вперёд, видно читала недавно. На подоконнике — блюдце. Я раньше не понимала зачем. Теперь поняла: она ставила туда воду для кота, когда тот приходил на балкон.
Блюдце было чистым.
Я взяла его в руки. Белое, в голубой цветочек — из нашего старого сервиза, который я давно хотела выбросить. Она взяла оттуда одно блюдце и поставила для кота.
Я стояла у окна с этим блюдцем.
За стеклом было темно.
— Настя, — сказала я.
Тихо. Никто не ответил.
Конечно, никто не ответил.
На следующее утро я вышла во двор.
Рыжий сидел у дерева — там, где всегда. Увидел меня, не убежал. Просто смотрел. Худой, взъерошенный, с надорванным ухом. Я присела рядом на корточки — колени хрустнули, я не обратила внимания.
— Она читала тебе Маленького принца, — сказала я.
Он смотрел.
— И Хоббита. И Дениску.
Он моргнул. Медленно.
Я вынесла из дома блюдце — то самое, в голубой цветочек. Налила молока. Поставила у бордюра. Он подошёл не сразу — понюхал, отступил, потом всё-таки начал пить.
Я смотрела на него и думала: вот так она и сидела. Каждый вечер. Совсем рядом с домом, в двух шагах от подъезда. Читала вслух, записывала его ответы, радовалась, что он не уходит.
Я не видела этого ни разу.
Через неделю я взяла его домой. Он шёл со мной без сопротивления — будто ждал. Будто знал.
Теперь он спит на её подоконнике. На том самом месте, где стояло блюдце.
Иногда вечером я беру Маленького принца — её экземпляр, с карандашными пометками на полях, мелкими, не всегда понятными — и читаю вслух. Рыжий слушает. Не уходит.
Я не знаю, понимает ли он что-то.
Но я думаю, что она слышит.
А вы замечаете, что делают ваши дети, когда думают, что их не видят?
Подписывайтесь — здесь истории, которые не придумаешь
