Десять лет назад мама дала нам деньги на квартиру. Я думала — это подарок. Оказалось — самый дорогой кредит в моей жизни. Только платила я не деньгами.
Мы с Андреем поженились в 2013-м, жили на съёмных, копили. Мама предложила помочь с первым взносом — сама. Я плакала от благодарности. Расписок не было, никаких условий не ставилось. Просто помощь. Просто любовь.
Первый звонок с вопросом «а зачем вы это купили?» пришёл через три месяца после переезда. Потом ещё. И ещё. Я объясняла, оправдывалась, благодарила. Руки потели каждый раз, когда телефон светился её именем.
Андрей терпел. Долго. А потом перестал.
Телефон засветился в половину десятого — как всегда, минута в минуту.
Я вытирала тарелки и уже знала: сейчас будет двадцать минут про Машины оценки, про погоду, про соседку Зинаиду с третьего, которая снова что-то не так сделала. Привычный ритуал. Я сняла трубку.
— Лена, вы зачем диван новый взяли? — мама спросила это сразу, без предисловий. — Старый же нормальный был.
Я на секунду замерла. Потом взяла себя в руки.
— Мам, старому было восемь лет. Он просел совсем.
— Ну и что. Мы со своим двадцать лет прожили. Деньги-то лишние?
— Мам, это наши деньги, мы сами решили.
— Ну-ну. Вам виднее.
Это «ну-ну» я знала наизусть. Оно означало: разговор не окончен, он просто уйдёт внутрь и вылезет потом. Через неделю. Или через месяц. Когда я снова что-то куплю, куда-то поеду, на что-то потрачу.
Я положила трубку и поняла, что всё ещё держу тарелку. Поставила её на место. За окном было темно, Москва гудела где-то внизу.
— Опять диван? — Андрей стоял в дверях кухни.
— Откуда знаешь.
— Слышал. — Он помолчал. — Лен, ты замечаешь, что происходит?
— Всё нормально. Она просто так устроена.
— Нет. — Он не повысил голос, но что-то в нём стало другим. — Не нормально. Уже десять лет не нормально.
Я начала было что-то говорить — что мама не со зла, что она старается, что в конце концов именно она помогла нам с этой квартирой, — но Андрей уже ушёл в комнату.
Я думала, что он просто устал. Что завтра всё будет как раньше.
Из-за закрытой двери детской не было ни звука. Маша всё слышала — она всегда всё слышит. Просто делает вид.
Я думала об этой квартире часто. Мы переехали сюда десять лет назад — Маше тогда был год, я только вышла из декрета, Андрей работал на двух работах. Мама позвонила и сказала: «Есть деньги. Берите, пока рынок не ушёл вверх.» Никаких расписок. Никаких условий. Просто: возьмите.
Я тогда плакала прямо в трубку.
Первый звонок с вопросом пришёл через три месяца. Мы купили детскую кроватку — новую, хорошую, с бортиками. Мама узнала от Андрея случайно, обронил в разговоре. И позвонила мне: «Лена, а зачем такую дорогую? Можно же было попроще.»
Я объяснила. Она выслушала. Сказала: «Ну смотрите сами.»
Я думала, что это единственный раз.
Это был первый.
За десять лет мы отчитывались за отпуск в Турции («зачем так далеко»), за курсы рисования для Маши («в кружке при школе то же самое»), за новую стиральную машину, за ремонт в ванной, за сапоги, которые я купила себе в ноябре. За сапоги мама позвонила дважды.
Я всегда объясняла. Всегда находила слова. Я думала, что это и есть благодарность — объяснять. Что так надо. Что она имеет право знать, раз помогла.
Андрей так не думал. Но молчал.
До сегодняшнего вечера.
Я стояла на кухне одна, смотрела на стопку чистых тарелок и слышала, как в комнате работает телевизор — тихо, почти беззвучно. Андрей его не смотрел. Он просто включил, чтобы не сидеть в тишине.
Я убрала тарелки в шкаф.
Пошла спать.
Не поговорила с ним.
Я думала: завтра. Завтра поговорим.
* * *
На следующий день в обед Ирина поставила передо мной стакан кофе и сказала:
— Лен, ты после звонков матери каждый раз как будто стёртая.
— Нормально я.
— Нет. — Она села напротив. — Я тебя восемь лет знаю. Ты не нормально.
Я смотрела в стакан.
— Она просто беспокоится. Мама есть мама.
— Мама не должна делать так, что ты потеешь от её звонков.
Я не ответила. Откуда она знает про руки — я никогда не говорила вслух. Просто молча собрала бумаги и ушла на совещание.
Ирка не понимает. У неё мать умерла семь лет назад, она скучает — вот и видит во всём плохое. Моя мама живая, здоровая, приходит на дни рождения, печёт пироги с капустой. Она хорошая мать.
Просто так устроена.
Я думала, что Ирка преувеличивает.
Вечером Андрей ушёл в душ рано. Я убирала на кухне, телефон его лежал на столе экраном вверх. Светился. Я не собиралась смотреть — я никогда не смотрю чужие телефоны. Но сообщение пришло от Кости, его друга детства, и первые слова были видны прямо так, без разблокировки.
«Не знаю, сколько ещё смогу. Она всегда выбирает их.»
Я стояла и перечитывала эту строчку. Раз. Ещё раз.
Руки не дрожали — просто стало очень холодно. Я положила телефон обратно. Точно так, как он лежал.
Это была не измена. Это было хуже.
Это был мой муж, который писал другу то, что не мог сказать мне. Уже, наверное, давно писал.
Андрей вышел из душа, увидел моё лицо.
— Что?
— Ничего, — сказала я. — Устала.
Он кивнул. Пошёл в комнату.
И вот тут я сделала то, что потом не могла себе простить. Я решила не говорить с ним. Решила — сначала разберусь с мамой. Поговорю с ней, объясню, попрошу звонить реже, не спрашивать про траты. Она поймёт. И тогда Андрею не о чем будет писать Косте.
Я думала, что это правильный порядок.
Я ошиблась.
Пока я откладывала разговор с мужем — он откладывал что-то своё. Нас.
В эти дни мы почти не разговаривали. Не ругались — просто каждый ходил по своей орбите. Он уходил на работу раньше. Я засиживалась на кухне дольше. Маша спрашивала, почему папа такой тихий. Я говорила: устал, работа.
Мама позвонила в среду. Спросила, правда ли мы собираемся в августе в Геленджик — Андрей обронил что-то при ней на прошлой неделе.
— Мам, мы ещё не решили.
— Лен, дорого же. Вы уже два года подряд на море ездите.
— Это наше дело.
Пауза.
— Я же просто говорю.
— Я слышу, мам.
Я думала, что сдержалась. Положила трубку и почувствовала — ком в горле. Не от злости. От усталости. Такой, которая не от одного разговора, а от десяти лет одинаковых разговоров.
В пятницу вечером Андрей сел напротив меня за кухонный стол. Маша была у подружки.
— Лена. Нам надо поговорить.
— Я знаю.
— Я не могу так больше.
Голос у него был ровный. Это было страшнее, чем если бы кричал.
* * *
Он говорил долго. Ровно, без крика — это был не скандал, это был приговор, зачитанный спокойным голосом.
Он сказал: тринадцать лет. Он терпел, молчал, старался не замечать. Каждый звонок твоей матери, после которого ты становишься маленькой виноватой девочкой. Каждое оправдание — за диван, за отпуск, за сапоги. Каждый раз, когда он пытался сказать «это неправильно» — и слышал в ответ «она же мама, она не со зла». Он не злится на маму. Он устал от того, что я выбираю её правила жить в нашей семье.
— Или ты с ней говоришь. По-настоящему. Или я не знаю, что дальше.
— Ты уйдёшь? — спросила я.
Он не ответил сразу.
— Я не знаю. Я знаю, что так дальше не могу.
Я не плакала. Сидела и думала: вот оно. Вот то, что копилось десять лет, пока я объясняла маме про диваны.
На следующий день я поехала к ней.
Мама открыла дверь в переднике — пекла что-то, пахло ванилью. Обрадовалась, стала накрывать на стол. Я сказала: мам, не надо, я поговорить.
Села в её гостиной. На стене — фотографии. Много Маши. Наша со свадьбы, где мы с Андреем смеёмся. Я не могла на неё смотреть.
— Мам, мне надо тебе сказать кое-что важное.
— Случилось что-то?
— Да. Уже давно случилось. Я просто не говорила.
Я говорила минут двадцать. Про звонки. Про вопросы. Про то, как у меня потеют руки, когда светится её имя. Про Андрея. Про то, что он дошёл до точки. Я старалась говорить спокойно, без обвинений. Просто факты.
Мама слушала. Лицо у неё было — я не сразу поняла какое. Потом поняла: обиженное.
— Значит, деньги взяла — и теперь я плохая?
— Мам, я не говорю, что ты плохая. Я говорю, что мне тяжело.
— Я же только помочь хотела. Переживаю за вас.
— Я знаю. Но это не помощь, когда каждая трата должна быть согласована с тобой.
— Я не требую согласовывать! — голос у неё стал тоньше. — Я просто спрашиваю! Неужели нельзя спросить?
Я думала, что сейчас она замолчит и задумается. Что дойдёт.
Пауза была долгой. Мама смотрела на скатерть. Я почти выдохнула.
— Лена. — Она подняла глаза. — Мы дали вам деньги. Большие. Это наши сбережения, мы с папой их откладывали много лет.
— Я помню, мам. Я благодарна.
— Значит, должна понимать. — Она сказала это спокойно, почти удивлённо, как будто объясняла таблицу умножения. — Мы дали вам деньги — мы имеем право знать, как вы живёте.
— Это не так работает.
— Это именно так работает. — Она не повысила голос ни на полтона. — Лена, мы покупали квартиру, а не тебя.
Она сделала паузу.
— Хотя разница небольшая.
Тишина.
Я не поняла сразу — что это было. Шутка? Оговорка? Нет. Она смотрела прямо на меня. Спокойно. Как будто сказала очевидное.
Ком в горле стал таким плотным, что я не могла говорить. Встала. Взяла сумку.
— Лена, ты куда? Чай же.
Я вышла.
* * *
Во дворе была скамейка у детской площадки — облупившаяся, холодная. Я села на неё прямо в пальто и сидела, не знаю сколько. Наверное, долго.
Прохожие шли мимо. Где-то наверху хлопнуло окно. Голые деревья стояли без движения.
Я не плакала.
Я просто сидела и прокручивала её фразу. «Мы покупали квартиру, а не тебя. Хотя разница небольшая.»
Она не злилась, когда это говорила. Не хотела обидеть — я почему-то была в этом уверена. Она просто думала вслух. Она правда так считала. Вот в чём весь ужас. Не в том, что она сказала. В том, что для неё это было нормально.
Я думала об этой квартире. О том, как мы въезжали — Маше год, коробки везде, Андрей нёс меня через порог, мы смеялись. Я думала: вот оно. Вот наш дом. Наш.
Не наш.
Я поднялась. Ноги затекли. Дошла до метро пешком, ехала домой час с пересадкой — и всё это время в голове крутилась одна мысль. Не про маму. Про себя.
Сколько раз за десять лет я объясняла. Маме — что она не виновата, просто беспокоится. Андрею — что она не со зла, просто так устроена. Себе — что всё наладится, надо только правильно поговорить.
Я тратила силы на то, чтобы всех примирить. И никто не просил меня об этом.
Андрей просил об одном — чтобы я выбрала нас.
Я выбирала объяснения.
Дверь открылась — и я сразу увидела: в прихожей стояла сумка. Дорожная, большая. Та, с которой он ездит в командировки.
Андрей вышел из комнаты. Посмотрел на меня. Я посмотрела на сумку.
— Не навсегда, — сказал он тихо. — Мне нужно время. Подумать.
— Хорошо.
Это было всё, что я смогла сказать.
Он взял куртку, взял сумку. Я стояла у стены и смотрела, как он одевается. Маша вышла из своей комнаты — в пижаме, с книжкой в руках. Увидела сумку. Посмотрела на меня. Потом на папу.
— Папа, ты куда?
— К Косте. На пару дней. — Он присел перед ней. — Всё хорошо, зайка. Иди спать.
Она не пошла. Стояла и смотрела, как он уходит.
Дверь закрылась тихо. Не хлопнула.
Маша подошла ко мне и взяла за руку. Молча.
Мы постояли так немного. Потом я сказала:
— Иди спать, солнышко.
Она ушла. Я осталась одна в прихожей.
Я думала об этом потом долго. Ночью, когда не спалось. Через неделю, когда Андрей вернулся — и мы начали что-то пытаться, медленно, осторожно, не зная, выйдет ли что-то.
Я думала: десять лет. Десять лет я объясняла всем вокруг. Маме — что она хорошая. Андрею — что она не специально. Себе — что я справляюсь.
И ни разу — ни одного раза — не объяснила самого главного.
Себе.
Что я — не цена подарка. Что жизнь в своей квартире — это не долг. Что благодарность не значит: отдай себя.
Не объяснила.
И теперь сижу в пустой прихожей, и тишина такая, что слышно, как за стеной у соседей работает телевизор.
Маша спит.
Андрей у Кости.
А я всё объясняла.
Скажите: а вы бы смогли поставить границы — даже если это означало обидеть того, кто вам помог? Или благодарность важнее?
