Мама забыла моё имя в январе.
Не сразу, не вдруг — сначала путала дни, потом перестала узнавать улицу под окном, потом однажды открыла дверь незнакомому человеку, потому что решила: это сосед. Сосед оказался мошенником. Ушёл с золотыми серёжками и маминым телефоном.
После этого я взяла отпуск. Поехала к ней. Осталась.
Виктор позвонил через три дня. Спросил: как мама? Я рассказала. Он сказал: держись. Больше не звонил месяц.
Я оформила опеку официально — через суд, с психиатрической экспертизой, с отчётами каждые полгода. Написала заявление на работе о переводе на удалёнку. Продала машину — свою, не мамину — чтобы поставить в её квартире видеоняню и нанять сиделку на ночь.
Я думала: я всё делаю правильно.
Виктор появился через одиннадцать месяцев.
Не у мамы. В органах опеки.
Подал жалобу. Написал, что я изолирую мать от родственников, принимаю единоличные решения, ограничиваю общение. Приложил скриншот — мама написала ему в мессенджер: «Таня не пускает». Мама писала это в феврале, когда не узнавала меня три дня подряд и думала, что я — медсестра из больницы.
Я стояла в коридоре опеки с папкой отчётов в руках. Пятьдесят страниц. Чеки. Справки. Журнал наблюдений за состоянием. И чувствовала, как пол уходит немного в сторону.
Не из-под ног. Просто — в сторону.
Маму забрали из её квартиры на Войковской в июне — после второго падения.
Она лежала тогда на кухне, держалась за батарею и говорила: «Это не больно, просто неудобно». Перелом шейки бедра. Операция по ОМС, три недели в больнице, потом реабилитация. Потом — моя квартира, потому что одна она уже не могла.
Я перевезла её вещи в две ходки. Фотографии, халат в полоску, фикус который она держала с 1987 года. Фикус не выжил — слишком тёмная прихожая. Мама этого не заметила.
Виктор написал тогда: «Правильно сделала. Ты ближе». Ближе — это значит: он в Екатеринбурге, у него семья, работа, ипотека. Я в Москве. Незамужем. Без детей.
Так и вышло, что правильно сделала — я.
Опеку оформляла полгода. Нотариус, психиатр, районный суд, снова нотариус. Виктор подписал согласие — прислал скан по почте, оригинал потом занёс мамин знакомый, который ехал через Москву. Виктор не приехал сам.
Инспектор органов опеки приехала в первый раз в понедельник, без предупреждения.
Позвонила снизу: «Откройте, плановая проверка». Голос ровный, официальный. Я открыла. Мама в этот момент сидела на диване, смотрела телевизор, не реагировала на звонок в дверь — это было уже нормой.
— Вы Нестерова Татьяна Валерьевна?
— Да.
— Опекун Нестеровой Галины Петровны?
— Да. Проходите.
Инспектор прошла по квартире молча. Заглянула в кухню, в ванную, в комнату мамы. Смотрела на кровать, на таблетки на тумбочке, на памперсы в шкафу.
Я стояла в дверях и чувствовала: меня проверяют. Как будто я что-то скрываю. Хотя единственное, что я скрывала — это то, что три дня назад плакала в ванной, потому что мама назвала меня чужой тёткой и попросила уйти.
— Родственники навещают подопечную?
— Брат звонит иногда. Приехать не может — живёт в Екатеринбурге.
— Когда последний раз?
— Лично? Ни разу с момента оформления опеки. Это четырнадцать месяцев.
Инспектор записала что-то в блокнот. Я не видела что.
— Есть жалоба от брата. Он утверждает, что вы ограничиваете ему доступ к матери.
Я помолчала. Потом сказала:
— Я могу показать распечатку звонков. Он звонил маме четыре раза за последний год. Три из них — в дни когда она не понимала, кто звонит.
— Он утверждает, что вы не даёте ей самостоятельно общаться.
У мамы нет телефона. Я забрала его в марте — после того, как она три ночи подряд звонила в скорую и говорила, что в квартире пожар. Врачи приезжали. На третий раз предупредили: ложный вызов — протокол.
Я объяснила инспектору. Она снова записала.
— Понятно, — сказала она. И больше ничего.
Я думала: это быстро закончится. Проверка, отчёты, всё подтвердится.
Я не знала, что это только начало.
Суд был в среду. Октябрь, холод, низкое небо над Третьим кольцом.
Я приехала за полчаса. Сидела на деревянной лавке в коридоре суда и слышала, как гудят лампы под потолком. Такой звук — ровный, казённый, ни о чём.
Пахло мастикой для пола и чужими пальто.
Виктор вошёл без пятнадцати десять. Я увидела его со спины сначала — широкие плечи, шапка набекрень, такая же как у папы была. Он не смотрел в мою сторону. Поздоровался с адвокатом — молодая женщина, портфель, деловой вид.
Я подумала почему-то: он взял адвоката. Значит, серьёзно.
Не о маме подумала. О том, что он взял адвоката.
Судья огласила суть заявления. Брат просил признать мои действия как опекуна ненадлежащими — на основании изоляции подопечной от родственника. Просил передать опеку органам.
Органам.
Маму в дом.
Я сидела и смотрела на его затылок.
В коридоре соцработник из опеки говорила что-то коллеге, думала, что я не слышу:
— Он сам-то приезжал?
— Нет. Говорит — работа.
— Ну да, работа. А машину мать оформила на сестру год назад. Вот и вся работа.
Виктор обернулся. Посмотрел на меня. Я не отвела взгляд.
Мой телефон завибрировал в кармане.
Номер больницы. Та самая, в которую маму положили неделю назад — температура, не могли сбить.
— Татьяна Валерьевна, вам нужно приехать.
Голос у медсестры был такой, что больше ничего не надо объяснять.
Я встала. Судья посмотрела на меня поверх очков.
— Заседание продолжается.
— У меня мама, — сказала я.
Я вышла.
Мама умерла в два часа дня. Я успела.
Она лежала тихо, дышала редко. Я держала её руку — тёплую ещё, мягкую. За окном палаты шёл дождь. Капли бежали по стеклу косо, торопливо.
Я не плакала. Просто сидела и думала о том, что сегодня утром я стояла в зале суда, и меня обвиняли в том, что я изолировала её от семьи.
Семья в это время была в суде. Доказывала своё.
Виктор приехал через три часа. Встал в дверях палаты, смотрел на маму.
— Я не знал, что так быстро, — сказал он.
Я не ответила. Собрала её вещи в пакет. Халат в полоску. Тапки. Книжка с закладкой — она перестала читать в апреле, но я всё равно привозила.
Суд закрыл дело в связи со смертью подопечной через две недели. Пришло письмо. Я прочитала, положила на стол.
Я думала: всё закончилось. Но что-то закончилось раньше.
Не в суде. Не в больнице.
Раньше.
Скажите — как вы думаете: имеет ли право родственник, который не участвовал в уходе ни дня, подавать жалобы на того, кто нёс всё?
