Телефон лежал на столе экраном вверх. Андрей вышел в коридор встречать Людмилу, а я стояла у плиты и смотрела на всплывшее сообщение.
«Проверила, там опять всё завалено. Как ты и говорил».
Как ты и говорил.
Я не кричала. Даже голос не повысила. Просто взяла телефон и пролистала вверх. Там было много сообщений. За несколько месяцев. Андрей писал маме после каждого её визита. «Марина опять накупила лишнего». «В холодильнике опять бардак». «Она не следит за сроками». «Можешь в пятницу заехать, посмотреть?»
Можешь заехать. Посмотреть.
Людмила пришла в среду утром, пока я была на работе. Открыла холодильник, всё проверила — и выбросила торт, который я купила накануне. Торт для Кати. На день рождения дочери, до которого оставалось два дня.
Замужем я двадцать пять лет. Всё это время я думала: свекровь просто такой человек — активная, беспокойная, по-своему любящая. Терпела. Молчала. Улыбалась в ответ на её комментарии про «несвежее» и «неправильно хранишь».
Но в тот вечер, когда я открыла холодильник и не нашла торта, что-то во мне лопнуло. Я спросила мужа. Он пожал плечами: мама помогает.
А потом я увидела его телефон.
Это началось не в среду. Это началось три года назад, когда Андрей вышел на пенсию.
До этого Людмила приходила раз в неделю, по воскресеньям. Сидела, пила чай, смотрела сериал с сыном. Я готовила обед, накрывала, убирала — и это было терпимо. Я думала: ну, свекровь. У всех свекровь.
Но когда Андрей перестал ездить на работу, всё изменилось. Людмила стала приходить чаще. Сначала два раза в неделю. Потом через день. Потом я перестала считать.
Она не звонила заранее. Просто приходила. Нажимала на звонок — и Андрей открывал, как будто ждал. Она снимала пальто и сразу шла на кухню. Без паузы. Без «как дела, Марина». Прямо к холодильнику.
Открывала дверцу. Смотрела. Нюхала. Читала сроки годности.
— Вот это уже не то, — говорила она, доставая йогурт. — Просрочен на день.
— Людмила Петровна, он ещё нормальный, я вчера купила…
— День просрочки — это уже риск. У Андрюши желудок слабый.
И выбрасывала. Прямо в мусор. При мне.
Я стояла у плиты и смотрела на это. Руки сами продолжали мешать суп. Я думала: не скандаль. Это мелочь. Андрей расстроится.
Потом она переставляла крупы. Рис отдельно, гречка отдельно, пшено вперёд — «чтобы не залёживалось». Я молчала. Думала: пусть. Крупа — это не повод для войны.
Уходила она часа через два. Андрей провожал её до лифта. Возвращался довольный.
— Мама порядок навела.
— Да, — говорила я.
Больше ничего.
Вечером я перекладывала крупы обратно. Медленно. По одной банке. Просто чтобы было так, как я хочу. Хоть что-то.
В октябре Людмила выбросила варенье.
Я варила его в августе, на даче у подруги. Клубничное, шесть банок. Закатала сама, подписала крышки. Поставила на нижнюю полку холодильника — одну банку открытую, остальные в кладовке.
Открытую банку Людмила выбросила в понедельник.
— Там плесень.
— Где плесень? Я позавчера открывала…
— Я видела пятнышко. Рисковать не стоит.
Я смотрела на неё. Она уже мыла руки над раковиной — спокойно, деловито. Как человек, который сделал правильное дело.
Ком в горле встал так, что я не смогла ничего сказать. Ушла в спальню. Посидела на кровати, глядя в стену.
Вечером решила поговорить с Андреем. Спокойно, без скандала.
— Андрей, мне нужно сказать тебе кое-что про маму.
Он посмотрел на меня поверх телефона.
— Что опять?
Это «опять» меня остановило. Я почувствовала, что уже проиграла — ещё не начав.
— Ничего. Просто… может, она могла бы предупреждать, когда приходит?
— Марин. Это моя мать. Ей семьдесят четыре года. Куда она будет звонить, предупреждать.
— Она выбрасывает продукты, которые ещё нормальные…
— Она следит за тем, что мы едим. У меня сердце, ты забыла?
Я не забыла. Я никогда не забывала про его сердце. Три года назад — больница, кардиолог, таблетки утром и вечером. Я сама их раскладывала по дням недели в пластиковый органайзер.
Но при чём тут варенье, которое я варила своими руками?
Ничего этого я не сказала. Кивнула:
— Хорошо.
Ушла на кухню. Поставила чайник. Стояла и смотрела, как закипает вода.
Я думала — само утрясётся. Думала — главное не раздувать. Думала, что если я промолчу ещё немного, Людмила успокоится, войдёт в ритм, поймёт границы.
Ни о чём я так сильно не ошибалась.
Людмила не успокоилась. Она пришла в пятницу и вылила в раковину куриный бульон, который я варила с утра: «Простоял уже четыре часа, нельзя». Пришла в следующий вторник и переставила все баночки со специями — «так удобнее, я в школе так делала». Пришла в воскресенье, когда мы только встали, и сразу начала разбирать морозилку.
Я каждый раз молчала. Каждый раз находила причину: пожилой человек, одна, сыну приятно. Я думала, что терплю ради семьи.
А Андрей в те дни был особенно доволен. Мама рядом. Всё под контролем. Порядок.
Катя должна была приехать в субботу.
Двадцать четыре года. Живёт на съёмной квартире с подругой, работает в рекламном агентстве, звонит раз в неделю. Отношения у нас с ней ровные, не близкие, но хорошие. Она не любит шумных праздников, попросила: только свои, только дома, только торт с клубникой.
В четверг я поехала после работы в кондитерскую на Садовой. Взяла торт — белый, с живыми ягодами, три килограмма. Поставила в холодильник на нижнюю полку. Написала на бумажке фломастером: «НЕ ТРОГАТЬ. ДР КАТИ В СБТ». Прилепила скотчем прямо на коробку.
В пятницу утром я ушла на работу.
В пятницу в полдень приходила Людмила.
Я вернулась в шесть вечера. Открыла холодильник. Нижняя полка была пустая.
Несколько секунд я просто стояла и смотрела на это пустое место. Потом открыла мусорное ведро. Там лежала белая коробка с красной надписью кондитерской. Придавленная сверху кожурой от лука.
Вышла в гостиную. Андрей смотрел телевизор.
— Где торт?
Он поднял глаза.
— Какой торт?
— Который я купила для Кати. На нижней полке. С запиской.
Он помолчал.
— Мама приходила днём. Наверное, она…
— Наверное?
Голос у меня сел. Не от злости даже — от чего-то другого. Я стояла посреди гостиной и не понимала, как объяснить то, что чувствую. Что это не про торт. Что я написала записку. Что до дня рождения дочери оставалось меньше двух суток. Что я молчала три года.
Андрей встал. Взял телефон. Начал набирать.
— Сейчас спрошу у мамы.
— Не надо.
— Марин, может, она не видела записку…
— Андрей. — Я услышала собственный голос — тихий, чужой. — Я написала фломастером. Крупными буквами. Прилепила скотчем на коробку.
Он смотрел на меня. Потом на телефон. Потом снова на меня.
— Ну, мама, наверное, не так поняла…
Телефон у него в руке засветился. Пришло сообщение. Он инстинктивно взглянул на экран — и я увидела тоже.
«Проверила, там опять всё завалено. Как ты и говорил».
Катя приехала в субботу с тортом из ближайшей пекарни — я попросила её по дороге купить что-нибудь, не объяснила почему. Она не спрашивала. Пели «Happy Birthday», резали торт, разговаривали о её работе. Андрей улыбался. Людмила не пришла — я попросила мужа, чтобы в этот день не звал. Он согласился, не возражал.
Всё было нормально. Со стороны — обычный семейный вечер.
Катя уехала в десять. Андрей лёг рано — давление.
Я осталась мыть посуду.
Тарелки, вилки, чашки. Горячая вода. Запах моющего средства.
Я думала о переписке. Перечитывала её в голове — каждое сообщение. «Марина опять накупила лишнего». Он писал это своей матери. После того как я возвращалась с работы с сумками. После того как я стояла у плиты. После того как убирала со стола.
Двадцать пять лет я думала, что он просто не умеет защищать. Что он между двух огней, что ему тяжело, что он не знает как. Я оправдывала его так долго, что перестала замечать — он выбирал. Каждый раз выбирал. Просто не меня.
Я думала, что Людмила сама по себе — властная, одинокая, так воспитана. Но она не сама по себе приходила к моему холодильнику. Её звали.
Прошёл месяц с того вечера.
Мы с Андреем почти не разговариваем — не поругались, нет. Просто говорить не о чем. Или я не нахожу слов. Или не хочу их искать.
Людмила не приходит. Не знаю, что он ей сказал. Не спрашивала.
Катя звонит по воскресеньям. Спрашивает, как дела. Я говорю — нормально. Она верит.
Иногда вечером я открываю холодильник. Смотрю на полки. Всё стоит так, как я поставила. Йогурты, варенье, остатки вчерашнего супа. Всё моё. Всё на месте.
Я думала, что это будет ощущаться как победа.
Не ощущается.
Сижу на кухне. Холодильник гудит. За стеной Андрей смотрит новости.
Двадцать пять лет.
Я думала, что знаю, с кем живу.
Оказалось — нет.
Как вы думаете: Андрей предал жену — или просто не понимал, что делает? Есть ли разница?
