Год я ходила к психологу после развода. Платила три тысячи за сеанс. Рассказывала всё — как любила мужа, как ждала его, как плакала по ночам, в чём была виновата сама.
Мы расстались с Андреем в 2023-м. Одиннадцать лет брака, общая дочь, общий кредит на машину. Он сказал — устал. Я думала, что смогу разобраться в себе и двигаться дальше. Поэтому и пошла к психологу.
Алина была внимательной. Задавала правильные вопросы. Я ей доверяла — так, как не доверяла никому. Рассказывала про Андрея. Какой он бывает нежным. Какой — жестоким. Что его можно разговорить только после второй кружки кофе. Что он боится остаться один.
Год назад подруга Вера прислала мне скриншот из инстаграма. Андрей и Алина. Подпись: «Самый счастливый день». В эту субботу у них свадьба.
Сижу на кухне. За окном темнота, соседский двор, одинокий фонарь у качелей. Соня спит в комнате — слышу, как она иногда вздыхает во сне. Ей девять. Она не знает ничего.
Я развелась с Андреем три года назад. Вернее, это он ушёл — я не разводилась, я просто однажды оказалась одна в квартире, которую мы выбирали вместе. Он сказал: устал. Не от работы, не от жизни — от нас. От меня, наверное, хотя так прямо не говорил.
Одиннадцать лет. Соня появилась на девятом году — долго не решались, всё казалось, что не время. Потом время пришло, а с ним — усталость. Или усталость была раньше, просто я не замечала.
Первые месяцы после его ухода я держалась. Работа, Соня, родители по выходным. Ночью плакала в подушку, чтобы дочь не слышала. Я думала: пройдёт. Всё проходит.
Не проходило.
К весне 2024-го я поняла, что схожу с ума от собственных мыслей. Крутила в голове одно и то же: где ошиблась, что не так сказала, почему он ушёл именно тогда, мог ли уйти раньше. Подруга Вера посоветовала психолога.
— Не надо к психиатру, — сказала она. — Просто к хорошему психологу. Чтобы было кому говорить.
Алину нашла по отзывам. Частная практика, кабинет на Проспекте Мира, цена три тысячи за час. Дорого, но я решила: это не трата, это вложение. В себя.
Первый сеанс был странным. Алина почти не говорила — спрашивала и слушала. Мне это понравилось. Дома меня никто не слушал так: Соня маленькая, мама сразу давала советы, подруги переключались на своё. А здесь — тихий кабинет, серый диван, белый шум из динамика. Алина смотрела внимательно и кивала.
Я начала говорить.
Про Андрея говорила много. Наверное, слишком много. Рассказывала, каким он был в первые годы — смешным, неловким, очень старательным. Как дарил цветы не в праздники, а просто так, в среду. Как потом перестал. Как мы отдалялись — медленно, почти незаметно, как будто кто-то каждую ночь передвигал наши кровати на сантиметр в разные стороны.
Я думала, что говорить об этом вслух — значит отпускать.
— Что вы чувствуете, когда вспоминаете хорошее? — спросила однажды Алина.
— Злость, — ответила я честно. — Что это было, а теперь нет.
Она записала что-то в блокнот. Я не видела что.
Сеансы шли раз в две недели. К лету я чувствовала себя чуть лучше — или мне казалось. Соня съездила на месяц к бабушке, я работала, иногда выходила с Верой куда-нибудь поужинать. Жизнь продолжалась — без Андрея, но продолжалась.
Я думала, что это и есть движение вперёд.
Алина однажды спросила, встречался ли Андрей с кем-то после развода. Я пожала плечами — не знаю, не слежу. Мы почти не общались, только по делам Сони.
— А вы хотите знать? — спросила она.
— Нет, — сказала я. И это была правда.
* * *
Осенью 2024-го я рассказала Алине про наш с Андреем последний нормальный отпуск. Мы ездили в Крым, Соне было шесть. Андрей тогда ещё смеялся — по-настоящему, запрокидывая голову. Я помнила это так отчётливо, что иногда думала: может, я придумала всё плохое, а было только это — море, смех, дочь на руках.
— Вы до сих пор любите его? — спросила Алина.
Я помолчала.
— Не знаю. Наверное, люблю то, каким он был. Не то, каким стал.
— Это важное различие, — сказала она и что-то написала.
Я думала, что мы работаем над моим принятием. Что каждый сеанс — это шаг. Что однажды я выйду из этого кабинета и не буду думать об Андрее.
Ошиблась я вот где.
В ноябре Андрей позвонил сам — это было редкостью. Сказал, что хочет увеличить время с Соней, видеться не по выходным, а ещё и по средам. Я не стала спорить — пусть, Соне нужен отец.
Разговор был коротким. Спокойным. Андрей звучал как-то иначе — собраннее, что ли. Я не придала значения.
На следующем сеансе рассказала Алине про этот звонок.
— Он показался вам другим? — спросила она.
— Да. Как будто у него всё хорошо.
— Это вас задело?
Я подумала.
— Немного, — призналась я. — Глупо, да?
— Не глупо, — сказала Алина. — Это нормально.
Она была права. Это было нормально. Я злилась на себя за эту злость — что мне до того, хорошо ему или нет. Мы в разводе. Он свободен. Я свободна.
Я думала, что отпускаю. На самом деле я просто рассказывала о нём другой женщине — подробно, старательно, со всеми деталями. Какой кофе пьёт. Чего боится. Как его можно успокоить, когда он заводится. Что его смешит.
Инструкцию составляла. Сама.
В декабре я взяла паузу в сеансах — Новый год, Соня, работа, денег в обрез. Алина сказала: хорошо, возобновим в феврале. Мы тепло попрощались. Она пожала мне руку и сказала, что я хорошо работаю над собой.
Я вышла на улицу. Было холодно, пахло снегом и выхлопами. Я думала, что стала сильнее.
* * *
В феврале я не возобновила. Написала Алине, что пока справляюсь сама. Она ответила коротко: хорошо, если что — обращайтесь. Всё.
Жизнь шла. Весной Соня пошла на танцы, я взяла дополнительный проект на работе, Вера позвала на день рождения подруги — я даже сходила и почти не думала об Андрее весь вечер.
Я думала: вот оно. Наконец-то.
В мае Вера позвонила в воскресенье вечером. Голос у неё был странный.
— Марин, я должна тебе кое-что показать. Только ты не пугайся.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто… посмотри.
Она прислала скриншот. Инстаграм. Открытый профиль. Фотография: Андрей и женщина. Они стоят где-то на природе, он обнимает её за плечи, оба смеются. Подпись под фото: «Скоро».
Женщину я узнала сразу.
Серый диван. Фикус в углу. Белый шум.
Алина.
Я сидела с телефоном в руках. В комнате Соня смотрела мультики, оттуда доносился смех — её и мультяшный. На кухне капал кран. Я всё никак не могла его починить, всё откладывала.
Не знаю, сколько я так просидела.
Потом написала Вере: когда они вместе?
Вера ответила: судя по фото — минимум с осени. Можно посмотреть по датам в профиле.
Осень. Ноябрь. Андрей позвонил, хотел видеть Соню чаще. Звучал собранным. У него всё было хорошо.
Я в это время сидела на сером диване у Алины и рассказывала, что он пьёт кофе с одной ложкой сахара. Что засыпает под новости. Что ему нельзя говорить в лоб — надо заходить с другой стороны, мягко, тогда слышит.
Рассказывала. Подробно. С любовью.
В июне они объявили о помолвке. Вера снова прислала скриншот — я попросила не присылать больше, но она не удержалась. Фото кольца. Подпись: «Она согласилась».
Я закрыла телефон и пошла укладывать Соню спать.
— Мам, ты чего такая? — спросила дочь.
— Устала, — сказала я. — Работы много.
— Ложись со мной.
Я легла. Соня уснула быстро — дышала ровно, её рука лежала поверх моей. Маленькая, тёплая рука.
Я думала: Алина знала. Слушала меня — и знала. Может, не сразу. Может, не специально. Но она знала, какой он, потому что я ей рассказала. Каждую его черту. Каждый страх. Каждую слабость.
И то, что люблю его. Это тоже знала.
Я заплакала тихо, чтобы Соня не проснулась. Слёзы текли в подушку — так же, как три года назад, когда он только ушёл.
Ничего не изменилось. Я никуда не продвинулась.
* * *
Сегодня суббота. У них свадьба.
Я знаю это от Веры — она случайно видела у общей знакомой в сторис. Торт, цветы, загородный ресторан. Алина в белом.
Я не смотрела. Попросила Веру не рассказывать — и всё равно знаю.
Соня у Андрея с пятницы. Он забрал её вчера днём, я открыла дверь, он стоял на пороге — чуть смущённый, подтянутый, в новой куртке. Мы не говорили про свадьбу. Не говорили вообще почти ничего.
— К воскресному вечеру привезу, — сказал он.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Я постояла в коридоре. Посмотрела на Сонины ботинки у порога — она забыла тапочки, ушла в ботинках внутрь.
Прошла на кухню. Поставила чайник.
Прошёл год с тех пор, как узнала. Я не звонила Алине. Не писала. Что бы я сказала — ты нарушила этику? Ты предала меня? Она бы ответила: он не был моим клиентом. Формально — правда. Формально она ничего не нарушила.
Просто слушала меня — и влюбилась в мужчину, которого я ей описывала.
Я думала, что терапия — это про меня. Оказалось — и про него тоже. Я создала для неё его образ. Живой, понятный, без защиты. Самый честный портрет, который только можно нарисовать, — потому что рисовала его без злости, уже отболев. С пониманием.
Кто ещё знает его так хорошо?
Чайник закипел. Я налила кофе — растворимый, дешёвый, тот что беру в «Пятёрочке» на углу. Раньше мы с Андреем покупали зерновой, мололи сами. Кофемолка до сих пор стоит на полке. Я не пользуюсь ею — не хочу слышать этот звук.
Сижу у окна. Во дворе мальчишки гоняют мяч. Осень, но ещё тепло.
Я думала, что если разберусь в себе — боль уйдёт. Ходила, разбиралась, говорила вслух всё, что накопилось. А боль никуда не делась. Просто теперь она другая — не острая, как в первый год, а тупая. Фоновая. Как этот капающий кран, который я всё не починю.
Год назад я злилась. Хотела позвонить Алине, написать что-нибудь, рассказать всем, кто к ней ходит. Потом злость прошла. Осталось вот это: кухня, холодный кофе, тишина.
Мне сорок четыре. Соне девять. У нас однушка в девятиэтажке, кран капает, кофемолка молчит на полке.
Я думала, что самое страшное — это когда тебя бросают.
Оказалось, страшнее — когда ты сама открываешь дверь настежь. Рассказываешь всё. Доверяешь. А потом стоишь и смотришь, как через эту дверь уходит кто-то другой — с твоими словами в кармане, с твоим мужчиной рядом.
Я не знаю, счастливы ли они. Наверное, да.
Кофе уже совсем холодный. Я поднялась, вылила в раковину, ополоснула кружку.
За окном мальчишки разошлись. Двор пустой. Фонарь у качелей ещё не включился — рано.
Завтра приедет Соня. Я приготовлю её любимые сырники, она расскажет про папу, я буду слушать и кивать. Скажу: хорошо, что провела время с папой. Так и надо.
А ночью снова сяду здесь.
И буду думать о том, что есть вещи, которые нельзя вернуть. Не мужа. Не брак. Не годы.
Доверие.
Его — нельзя.
Скажите: а вы бы смогли простить в такой ситуации — терапевта? Бывшего? Или предательство есть предательство, неважно, формально нарушено что-то или нет?
Если история задела — поставьте огонёк. Читаю каждый комментарий.
