Восемь месяцев я думала, что свободна. Что самое страшное позади — суд, раздел, слёзы. Ошиблась.
Замужем я прожила двенадцать лет. Ушла тихо, без скандалов, без адвокатских войн. Мне казалось — это правильно. Взрослые люди, взрослая дочь. Можно разойтись по-человечески.
Игорь подошёл ко мне на работе и положил передо мной телефон экраном вверх. На экране была я. Моё фото. И переписка, от которой у меня потемнело в глазах.
Я не сразу поняла, что это не конец. Это только начало.
Телефон Игоря лежал на моём столе фотографией вверх.
Я не сразу поняла, что смотрю на себя. Фото было старое — мне там лет тридцать семь, волосы длиннее, улыбка. Помню, где снимали: дача его родителей, август. Алексей тогда сам фотографировал, говорил — красивая получилась.
— Марина, — сказал Игорь тихо. — Это не ты писала. Я понимаю. Но я решил показать, а не молчать.
Я читала медленно. Сообщения были от некой «Марина_свободна». Аватарка — моя. Имя — моё. И текст, который я никогда бы не написала ни одному мужчине на свете.
Руки лежали на столе. Я не двигалась.
— Откуда у тебя это? — голос вышел ровным, хотя внутри что-то оборвалось.
— Написал вчера вечером. Я сначала не понял, думал — может, ты… — Игорь замолчал. — Потом посмотрел профиль. Там ещё фотографии. Разные.
Разные.
Я взяла его телефон и открыла страницу. Там было восемь фотографий. Три из них я узнала сразу — домашние, с телефона. Те, которые я никому не отправляла. Те, которые были только у одного человека.
В офисе гудели компьютеры. Кто-то смеялся у кофемашины. Всё как обычно.
Я думала, что развод — это конец. Документы, печать, раздельные жизни. Что после этого он просто исчезнет из моей жизни так же тихо, как я ушла из его.
Я вернула Игорю телефон.
— Спасибо, что сказал.
— Марин, может, в полицию?
— Посмотрим.
Я встала, прошла в туалет, закрылась в кабинке и простояла там минут десять. Не плакала. Просто стояла и дышала.
Нам было двенадцать лет вместе. Он помнил, как я пью кофе, какой шампунь покупаю, где держу запасные ключи. Он знал меня насквозь.
И он использовал это.
Вечером я проверила аккаунт с рабочего компьютера. Подписчиков было сорок два человека. Среди них — два соседа из нашего дома. Один бывший одноклассник. И трое мужчин с моей работы.
Я думала, что знаю, на что способен человек, с которым прожила двенадцать лет.
Ошиблась.
* * *
Домой я приехала в восемь. Катя была на кухне, грела макароны, смотрела что-то в телефоне.
— Привет, — сказала она, не отрываясь.
— Привет.
Я поставила сумку. Прошла в комнату. Легла на кровать прямо в пальто.
Лежала и думала: сказать Кате или нет. Ей девятнадцать. Она любит отца — по-своему, через обиду, но любит. Если я скажу, что именно он сделал — она будет разрываться между нами. Я не хотела этого.
Я думала, что справлюсь сама. Тихо, без скандала — как привыкла.
На следующий день я написала заявление в полицию. Участковый выслушал, смотрел в стол.
— Вы можете доказать, что это он?
— Фотографии мои. Они были только у него.
— Это не доказательство. Фотографии могли утечь другим путём.
— Каким?
Он пожал плечами.
— Мы можем направить запрос в социальную сеть. Но они отвечают долго. Месяц, два. И не факт, что раскроют данные — серверы за рубежом.
Я сидела на пластиковом стуле и смотрела на его руки. Пальцы барабанили по столу. Ему было скучно.
— То есть ничего нельзя сделать?
— Почему же. Можете написать жалобу в саму сеть. Они удаляют такие аккаунты.
— А он создаст новый.
Участковый посмотрел на меня первый раз за весь разговор.
— Ну, тут уж…
Я встала и ушла.
На улице было холодно. Февраль, слякоть, небо серое как асфальт. Я написала жалобу прямо со скамейки у отделения — через телефон, трясущимися пальцами. Нажала «отправить».
Потом подумала: а сколько людей уже видели этот аккаунт? Сколько сохранили фото? Сколько переслали?
Это была моя ошибка — ждать. Надо было написать жалобу в первый же вечер, как только Игорь показал мне телефон. А я взяла сутки. Думала, успокоюсь, разберусь, сделаю всё правильно.
За эти сутки аккаунт набрал ещё одиннадцать подписчиков.
Я думала, что у меня есть время.
Его не было.
* * *
Аккаунт не удаляли четыре дня.
За эти четыре дня мне написали двое мужчин — незнакомых. Один спросил напрямую: «Ты правда такая раскованная?» Второй прислал фото. Я заблокировала обоих и долго мыла руки, хотя это было глупо.
На работе стало тихо. Неловко. Люди здоровались как обычно, но я чувствовала — знают. Те трое из списка подписчиков точно знают. Смотрели чуть дольше, чуть иначе.
Катя узнала на третий день — не от меня.
Позвонила подруга, которая увидела аккаунт через общего знакомого. Я услышала, как Катя говорит на кухне: «Что? Какой аккаунт?..» — и голос становится другим.
Она вошла ко мне без стука.
— Мам. Что происходит?
Я сидела за столом с ноутбуком. Обернулась.
— Откуда ты знаешь?
— Лена написала. Говорит, видела твои фото на каком-то… — Катя не договорила. Смотрела на меня. — Это папа?
Я не ответила сразу. Потом сказала:
— Я не знаю точно. Предполагаю.
— Мам.
— Катя.
— Это папа, — она сказала тихо. Не спросила — сказала.
Она развернулась и ушла к себе. Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась, и это было хуже.
Я сидела и слушала тишину за стеной.
Через полчаса она вышла с телефоном, показала мне экран. Переписка с Алексеем. Она написала ему сама.
Он ответил: «Не знаю, о чём ты. Кто-то использует мамины старые фото, я сам в шоке».
Катя смотрела на меня.
— Он отрицает.
— Да.
— И что теперь?
— Ждём, пока удалят аккаунт.
— А потом?
Я не знала, что ответить. Потому что и после удаления аккаунта ничего не исчезнет. Ни у тех, кто сохранил фото. Ни в памяти людей, которые всё это видели. Ни в голове у Кати — которая теперь знает, что отец способен на такое.
Я думала, что главное — убрать аккаунт. Что это решит проблему.
Нет. Аккаунт — это только верхушка.
На четвёртый день модерация всё-таки удалила страницу.
Я смотрела на экран: «Аккаунт не найден».
Ничего не почувствовала.
* * *
Прошло три недели.
Новых аккаунтов не появилось. Участковый позвонил один раз, сказал, что запрос в соцсеть отправлен, ответа пока нет, дело «на контроле». Я поблагодарила и положила трубку.
Сижу на кухне. За окном темнота, фонарь во дворе мигает третий месяц — никак не починят. Катя уехала на выходные к подруге. Тихо.
Игорь на работе больше к этой теме не возвращался. Я ему благодарна. Но смотреть ему в глаза стало труднее. Не из-за него — из-за себя. Потому что он видел те сообщения. И как бы он ни был порядочным — видел.
Двое из тех, кто был в подписчиках, по-прежнему работают в нашем офисе. Каждый день.
На прошлой неделе я столкнулась с одним из них у принтера. Он улыбнулся — обычно, нормально. Может, и правда ничего особенного. А я не смогла улыбнуться в ответ. Взяла листы и ушла.
Я думала — самое страшное в разводе это делить имущество. Потом думала — самое страшное это объяснять дочери, почему мы расходимся. Потом думала — самое страшное это первый Новый год одной.
Оказалось, самое страшное — это когда человек, которому ты доверяла двенадцать лет, берёт это доверие и использует его как оружие. Тихо. Анонимно. Так, чтобы ты не могла даже доказать.
Катя с отцом не разговаривает. Он звонит, она не берёт трубку. Я ей ничего не говорила — ни «прости его», ни «не прощай». Это её выбор.
Только однажды она вышла на кухню ночью, я не спала, сидела с телефоном. Она налила воды, постояла у окна.
— Мам, он знал, что ты узнаешь?
Я подумала.
— Скорее всего.
— И всё равно сделал?
— Да.
Катя поставила стакан. Ушла.
Я думала, что ушла от него — и всё. Закрыла дверь, унесла ключи. Новая жизнь.
Но оказывается, некоторые двери он держит с другой стороны.
Аккаунт удалили. Фотографии где-то остались. Люди что-то думают. Алексей живёт как жил — новая работа, спортзал, в соцсетях фотографии с шашлыком.
А я сижу на кухне и не могу спать.
Не потому что боюсь нового аккаунта.
А потому что поняла: двенадцать лет я жила рядом с человеком, которого не знала.
И это уже не исправишь.
Как вы думаете: если бывший так поступает — это просто месть? Или он изначально был таким, и мы просто не видели?
