Телефон Антона снова недоступен. Уже полгода.
Я набирала его каждую неделю — в воскресенье, утром, как привыкла. Раньше он всегда брал трубку. Говорил коротко, по-мужски, но брал. А потом перестал. Без объяснений. Просто — недоступен.
Катя отвечала редко. Односложно. «Нормально, мам». «Занята». «Потом перезвоню». Не перезванивала.
Я думала — молодые, своя жизнь. Думала, пройдёт.
Не прошло.
Узнала я случайно. Подруга Кати — Маша, я её знаю с пятого класса — позвонила мне сама. Голос виноватый, тихий.
— Ирина Николаевна, вы простите. Я, наверное, не должна. Но Катя рассказала, что говорит папа. Я не смогла промолчать.
Руки сразу похолодели.
— Говори.
Мы с Сергеем прожили двадцать лет. Не идеально — кто живёт идеально? — но жили. Растили детей, платили ипотеку, ругались из-за денег, мирились. Обычная жизнь.
Я работала бухгалтером в строительной компании. Сергей — менеджером по продажам, потом начальником отдела. Квартиру взяли в ипотеку в 2010-м — двушку на Бутово, третий этаж, без лифта, но наша. Я вносила платежи сама, потому что у него зарплата то была, то нет, премии — когда как. Я не считала. Думала, семья — это общее.
Антон родился в 2003-м, Катя — в 2007-м. Я выходила в декрет, возвращалась, снова работала. Сергей помогал по-разному. Иногда хорошо, иногда пропадал с друзьями, иногда говорил, что устал. Я тянула.
Я думала — так и должно быть. Я думала, он просто такой человек — немного в стороне, но рядом.
В 2022-м он сказал, что не любит меня уже давно. Без предупреждения, без ссоры — просто сел на кухне и сказал. Спокойно, как о погоде.
— Ира, я устал. Нам надо расходиться.
Я смотрела на него и не могла понять — что изменилось? Вчера ел мой борщ, смотрел сериал, спал рядом. А сегодня — устал.
Оказалось, была женщина. Моложе на двенадцать лет, из его отдела. Он не признался сразу — я узнала от Антона, случайно. Сын думал, я знаю.
Развод оформили в 2024-м. Делили два года — нервно, через адвоката. Квартира в Бутово досталась мне: я платила ипотеку, это можно было доказать, суд это учёл. Сергей получил машину — Киа Спортейдж, почти новая — и дачу в Подмосковье, шесть соток с домиком. По деньгам примерно поровну вышло, адвокат считал.
Он был недоволен. Очень.
— Ты думаешь, справедливо? — сказал он на последнем заседании.
— Да, — ответила я.
Больше мы не разговаривали.
* * *
После развода дети формально были с обоими. Антон уже взрослый, жил отдельно, снимал комнату с приятелями. Катя в 2024-м поступила в колледж — жила у меня, потом стала часто оставаться у отца. Я не запрещала. Думала — пусть общается с папой, это нормально.
Я думала, что правильно делаю. Что не надо тянуть детей в свою сторону, не надо говорить плохого про отца. Молчала. Улыбалась. Отпускала.
Это была моя ошибка.
Пока я молчала, Сергей говорил.
Я не знала — что именно, сколько, когда. Замечала только, что Катя стала смотреть на меня как-то иначе. Не зло — хуже. Оценивающе. Как будто проверяет.
Однажды она сказала:
— Мам, а почему папа живёт на даче? Там же зимой холодно.
— У него машина, он приезжает в город. И квартира у него была до нас, ты знаешь.
— Он говорит, квартиры нет. Что ты её забрала.
Я вдохнула.
— Катя, квартиру присудил суд. Я платила ипотеку.
— Он говорит, что тоже платил.
— Это неправда.
Она пожала плечами и ушла в свою комнату. Я думала — ну поговорили, разобрались. Ребёнок слышит разное, но она умная девочка, разберётся.
Не разобралась.
В феврале Катя сказала, что хочет пожить у папы. Я не стала удерживать. Собрала ей сумку, дала денег на проезд.
— Ты всегда можешь вернуться, — сказала я.
Она кивнула. Не обняла. Вышла.
Антон к тому времени уже не брал трубку.
* * *
Маша говорила тихо и быстро, как будто боялась, что передумает.
Оказывается, Сергей рассказывал детям одно и то же — по чуть-чуть, не всё сразу, умно. Что мама подала на развод первая. Что мама наняла дорогого адвоката и «выбила» квартиру через суд. Что он остался ни с чем — на даче, без нормального жилья, без денег. Что она его «обобрала». Что двадцать лет работал, а получил машину и огород.
— Он так и говорит — огород, — сказала Маша. — Катя плакала, когда рассказывала. Говорит, папе негде жить нормально, а мама в квартире одна.
Я стояла у окна и смотрела во двор. Внизу соседская собака носилась по снегу. Обычный февральский день.
— А про его женщину они знают?
— Катя знает. Но папа говорит, что это уже после. Что сначала мама разрушила семью, а потом уже он нашёл поддержку.
Поддержку.
Я почти засмеялась.
Двадцать лет я несла эту семью на себе. Ипотека, дети, болезни, его увольнения, его депрессии, его «я устал». Я не жаловалась детям — ни разу, ни словом. Думала, это не их дело, они не должны выбирать.
А он выбрал за них.
Я позвонила Антону — снова недоступен. Написала сообщение: «Антош, нам надо поговорить. Это важно.» Синих галочек не было — значит, заблокирована.
Катя ответила через два часа: «Мам, я сейчас занята. Потом.»
Потом не наступило.
Я достала папку с документами — квитанции об оплате ипотеки за четырнадцать лет, выписки со счёта, решение суда. Всё аккуратно, по годам. Я всегда была бухгалтером — привычка хранить бумаги.
Думала сфотографировать и отправить детям. Пусть видят.
Долго смотрела на эту папку.
Убрала обратно.
Не потому что испугалась. А потому что поняла: если я покажу документы — они решат, что я защищаюсь. Что оправдываюсь. Что веду войну. А он уже два года строит картину — тихо, по кирпичику. Я не могу разрушить её одной фотографией квитанции.
Я думала, что правда сама выйдет наружу. Что дети вырастут и поймут.
Я думала много чего.
* * *
Прошёл год.
Антон женился в сентябре. Я узнала от его бывшей одноклассницы — в социальных сетях увидела фото. Он в костюме, рядом девушка в белом платье, Сергей стоит рядом — улыбается, держит бокал. Семейное фото.
Меня на свадьбе не было.
Не позвали.
Я сидела за кухонным столом и смотрела на этот снимок долго. Очень долго. Сын. Мой сын. Которого я рожала в августовскую жару, которому не спала ночами, которого везла на скорой с температурой сорок, у которого первые слова принимала я. Женился. Без меня.
Катя прислала сообщение на Новый год — первое за несколько месяцев. «С новым годом, мам.» Я ответила. Она больше не написала.
Сергей живёт с той женщиной. Снимают квартиру вдвоём — Маша рассказала, она иногда видит Катю и передаёт мне. Дача продана, деньги у него. Машина стоит у подъезда. Ни с чем он не остался.
Но дети считают иначе.
Я думала — они повзрослеют и сами разберутся. Увидят, как он живёт. Посчитают. Поймут, что мать им не врала, просто молчала, потому что так правильно.
Правильно.
Какое глупое слово.
Правильно — это я молчала, пока он говорил. Правильно — это я отпускала, пока он удерживал. Правильно — это я складывала квитанции в папку вместо того, чтобы один раз сесть с детьми и показать им правду.
Я берегла их от грязи. А он использовал эту грязь как удобрение.
Телефон лежит на столе.
Антон недоступен.
Катя не звонит.
Я думала, что честность — это всегда побеждает. Что молчание — это достоинство. Что дети всё равно вернутся, потому что я — мать.
Оказалось — нет.
Мать — это не звание. Это работа. И её можно проиграть, даже если ты всё делала правильно.
Сижу одна в квартире, за которую платила четырнадцать лет.
Она моя.
А дети — его.
* * *
Как вы думаете: стоило ли ей сразу показать детям документы и рассказать правду — или она правильно выбрала молчание? Где была её главная ошибка?
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Каждую неделю — новые истории о настоящей жизни.
