Его зонтик я увидела первым. Чёрный, с деревянной ручкой — я сама подарила его на день рождения лет десять назад. Стоял у ворот кладбища и смотрел в мою сторону.
Мы развелись три года назад. Двадцать один год брака — и я сама ушла, сама подала на развод, сама выносила вещи в коридор. Я думала, что закрыла эту дверь навсегда.
Мамы не стало три дня назад. Я не спала, не ела толком, ходила как во сне — оформляла документы, звонила в ритуальное, договаривалась с батюшкой. И вот он — стоит у ворот. С зонтиком. Которому я радовалась, выбирала, заворачивала в подарочную бумагу.
Я не позвала его. Никто не позвал. Он пришёл сам.
* * *
Мамины хризантемы — белые, она их любила — лежали на крышке гроба и намокали под дождём.
Я стояла и смотрела на них. Тётя Вера держала меня под руку — молча, крепко, как умеют держать только пожилые женщины, которые уже хоронили своих. Батюшка читал. Голос у него был негромкий, ровный, и я почему-то зацепилась за этот голос и держалась за него, чтобы не упасть.
Костя приехал с утра. Стоял напротив, бледный, стриженый — взрослый мужик, а смотрел как растерянный мальчик. Двадцать три года. Я родила его в двадцать шесть, мы ещё жили тогда с Андреем хорошо, или мне казалось, что хорошо. Мама нянчилась с Костей всё его детство — пока я работала, пока мы с Андреем то мирились, то ссорились.
Я думала, что самое страшное — это когда закопают. Что вот тогда и накроет.
Андрей подошёл после того, как все стали расходиться. Сложил зонт, остановился рядом.
— Лена. Прими соболезнования.
Голос спокойный. Вежливый даже. Я посмотрела на него — постарел, виски совсем седые, — и не нашлась что сказать. Тётя Вера чуть сжала мне руку.
— Нина Васильевна была хорошим человеком, — добавил он. — Я её уважал.
Это правда. Мама и правда относилась к нему хорошо — дольше, чем следовало. Даже когда мы разводились, говорила мне: ты сама виновата, не умела держать мужа. Я на неё не обижалась. Она другого поколения была, другой закалки.
Марина подошла сзади, взяла меня за локоть.
— Едем? — тихо спросила она.
Я кивнула. Потом посмотрела на Андрея.
— На поминки не приглашаю.
Сказала и пошла к машине. Я думала, что он поймёт. Что уйдёт.
Он приехал. Позвонил в дверь через сорок минут, пока мы ещё расставляли тарелки. Тётя Вера открыла — она не знала, что я его не звала. Пустила, конечно.
Я вышла из кухни и увидела его в коридоре. Он снимал пальто, оглядывался — знакомо, по-хозяйски, будто и не было трёх лет.
— Андрей.
— Лена, ну что ты. Я попрощаться пришёл. Она мне как мать была почти.
Я молчала. Стояла у двери на кухню и молчала.
Мама и правда его привечала. Кормила, когда мы приезжали. Звонила ему ещё какое-то время после развода — я узнала случайно, не стала выяснять. Мамино дело.
Я думала: ладно. Час — и уйдёт. Ради мамы.
Пустила его за стол.
* * *
За поминальным столом было человек двенадцать. Соседки мамины, тётя Вера, Марина, Костя, двое маминых бывших коллег с почты. Тихо говорили про маму — какая была, как улыбалась, как пекла пироги на Новый год.
Андрей сидел напротив меня и поначалу вёл себя нормально. Даже сказал что-то хорошее про маму — про то, как она однажды помогла ему с каким-то документом, ездила с ним в собес. Я слушала и думала: ну вот, человек по-человечески.
Выпили за маму.
Потом ещё раз.
Разговор начал расползаться — кто-то вспомнил про дачу, кто-то про соседа с третьего этажа. Тётя Вера рассказывала, как они с мамой в детстве ходили на реку. Я слушала и почти не слышала — была где-то в другом месте, в том ощущении, когда понимаешь, что человека больше нет, и это знание тупое и тяжёлое, как камень.
Андрей налил себе ещё.
— Она, между прочим, до последнего за нас переживала, — сказал он негромко.
Я не сразу поняла, что это мне.
— Что?
— Нина Васильевна. Говорила мне — жалею, что так вышло. Что Лена сгоряча решила.
За столом стало чуть тише.
— Андрей, — сказала я.
— Нет, подожди. — Он поднял руку. — Я просто говорю. Мама твоя понимала, что семья — это не игрушки. Что так не бросают.
Я сжала вилку.
Это была ошибка — то, что я не встала сразу. Я думала: неудобно, люди за столом, поминки. Промолчу, и он сам остановится. Я думала, что не стоит устраивать сцену в такой день.
Я не встала. Промолчала.
— Ты сломала семью, Лена, — продолжил он, уже спокойнее, почти задумчиво, будто рассуждал сам с собой. — Костя вырос без отца нормального, ты одна, я один. Ради чего?
Костя напротив смотрел в тарелку.
— Хватит, — сказала Марина. Негромко, но твёрдо.
— Я разговариваю с Леной.
— Андрей. — Я наконец положила вилку. — Встань из-за стола.
— Лена, я только…
— Встань.
Он встал. Недовольный, с видом человека, которого несправедливо обидели. Я вышла следом — на кухню, прикрыла дверь. Пусть хоть этого не слышат.
* * *
На кухне он сразу стал тише.
Встал у окна, посмотрел во двор. Там качели стояли, мокрые, пустые. Мама смотрела на них каждое утро, пока пила чай.
— Лена, я не хотел при всех.
— Тогда зачем пришёл?
Он помолчал.
— Мне нужно было поговорить. С тобой. Давно уже.
— На похоронах.
— Ну а когда ещё? Ты трубку не берёшь.
Это правда — я не брала. Три звонка за последний год, я сбрасывала все три.
— Говори, — сказала я. — Только быстро.
Он начал. Про то, что устал один. Что Костя с ним почти не общается, и это моя вина — я настроила. Что столько лет вместе, и так нельзя просто взять и вычеркнуть. Что он думал, что после смерти мамы я стану мягче. Что пойму что-то.
Я слушала и чувствовала — не злость даже. Усталость. Такую тяжёлую, что и стоять было трудно.
— Всё? — спросила я.
— Лена…
— Всё, Андрей?
Он замолчал. Потом сказал:
— Квартира тебе досталась?
Я не сразу поняла.
— Что?
— Ну, мамина квартира. Она тебе завещала?
Тишина на кухне стала другой.
— Зачем ты спрашиваешь?
— Просто. Мы же всё-таки столько лет… Я думал, может, поговорим. Пока не оформила ещё.
Руки у меня похолодели.
Я посмотрела на него — на это спокойное, ухоженное лицо, на которое я когда-то смотрела с любовью. Я думала, что знаю его. Двадцать один год. Я думала, что люди не бывают такими до конца.
— Уходи, — сказала я.
— Лена, погоди…
— Уходи из квартиры.
Он ещё что-то говорил в коридоре. Тётя Вера молчала у стены. Марина стояла в дверях комнаты и смотрела на него так, что он замолчал.
Дверь закрылась.
Я осталась стоять у кухонного окна. Качели во дворе чуть раскачивались — видно, ветер поднялся.
Марина вошла на кухню, встала рядом.
— Он ещё неделю назад Светке звонил, — сказала она. — Нашей Светке, с работы. Спрашивал про квартиру. Кому завещано, оформлено ли.
Я не ответила.
— Лен.
— Я слышу.
Я думала: вот и всё. Вот кто он. Я думала, что самое страшное сегодня — это мама. А оказалось — ещё и это.
* * *
Прошёл год. Или почти год — я перестала точно считать.
Мамину квартиру я оформила. Съездила туда один раз — разобрала вещи, отдала соседке часть посуды, которую та просила. Мамины духи стояли на туалетном столике. Я взяла флакон, понюхала. Поставила обратно и больше не смогла заходить в ту комнату.
Закрыла квартиру. Уехала.
Костя звонит раз в неделю. Говорит мало — он вообще немногословный, в меня. Спросил как-то, что произошло с отцом на поминках. Я сказала: ничего особенного. Он помолчал и больше не спрашивал.
Андрей не звонил больше. Или звонил — я не смотрела.
Ночами, когда не спится, я лежу и думаю про маму. Как она меня ругала за развод — негромко, но упрямо, по-своему. Как говорила: терпи, все терпят. Она не со зла. Она просто жила в мире, где терпели.
Я думала, что после её смерти что-то во мне отпустит. Что-то, чему я не знала названия. Не отпустило.
Я думала, что горе будет чистым. Просто горе — по маме, по детству, по тому, что уже не позвонишь и не услышишь её голос.
Оказалось, горе теперь смешано с другим. С тем, как он стоял у кухонного окна и спрашивал про квартиру. Спокойно. Как будто это был нормальный вопрос.
Я не могу разделить одно и другое.
Сижу на своей кухне. За окном октябрь — опять, уже другой. Чай остыл. Телефон молчит.
Я думала, что главное — пережить похороны. Выстоять этот день, не упасть, не сорваться при людях.
Пережила. Выстояла.
Только потом оказалось, что тот день забрал у меня сразу двоих. Маму — навсегда. И последнюю иллюзию про него — тоже навсегда.
Мамы нет. И горя чистого — тоже нет.
Есть только это.
—
Скажите: а вы бы пустили бывшего на похороны — из уважения к ушедшему человеку? Или сразу бы закрыли дверь?
