Два года назад суд обязал меня платить алименты собственному сыну. Я не пила, не гуляла, не бросала семью. Я просто работала. Много. Пока муж занимался своими «проектами».
Шестнадцать лет в браке. Я тянула всё — коммуналку, продукты, одежду для Димы, ремонт. Андрей говорил: вот-вот пойдёт, потерпи. Я терпела. Думала, так бывает, притрётся, главное — семья вместе.
На суде Дима сказал, что хочет с папой. Ему было четырнадцать. Судья спросил — он ответил чётко, без колебаний. Я стояла и не могла дышать. Руки держали сумку так, что побелели пальцы.
Теперь я перевожу деньги каждый месяц. Сын трубку не берёт. А я всё думаю: может, где-то я всё-таки ошиблась?
Квитанция пришла в семь утра.
Я стояла на кухне в халате, держала телефон и смотрела на экран. Перевод прошёл. Списано. Всё как обычно — тихо, автоматически, без напоминаний. Я сама поставила автоплатёж, чтобы не думать об этом каждый раз.
Только думаю всё равно.
Поставила телефон на стол, налила кофе. За окном было серо — март в этом году никак не мог решить, зима ещё или уже нет. Холодильник гудел. Где-то за стеной у соседей бубнил телевизор. Я сидела и пила кофе в тишине, как сижу каждое утро уже два года.
Раньше на этой кухне всегда кто-то был. Дима с утра искал носки и ныл, что в холодильнике нет нормальной еды. Андрей курил в форточку и говорил, что вот-вот всё изменится. Я варила кашу, собирала бутерброды, торопилась на работу. Было шумно, душно и немного раздражающе.
Я думала, что так будет всегда.
Мы прожили вместе шестнадцать лет. Я познакомилась с Андреем в двадцать один — он был старше, уверенный в себе, с планами и идеями. Потом оказалось, что идеи у него всегда были, а вот результатов — никогда. Один проект, второй, третий. Я не считала. Просто шла на работу и возвращалась, шла и возвращалась. Бухгалтерия, цифры, отчёты. Скучно, зато стабильно. Стабильность в нашей семье обеспечивала я.
Андрей не был плохим человеком. Он умел готовить по выходным, умел смешить Диму, умел объяснять ему задачи по физике лучше, чем любой репетитор. Пока я пропадала на работе, они вдвоём ходили на рыбалку, смотрели футбол, строили что-то из конструктора. Я приходила домой уставшая и заставала их на диване — довольных, своих. Иногда мне казалось, что я вхожу в чужую квартиру.
Но я гнала эту мысль. Думала — я устала, мне кажется, всё нормально.
Развод случился тихо. Без скандалов, почти без слёз. Просто в какой-то момент стало ясно, что мы давно живём рядом, а не вместе. Я подала заявление сама. Андрей не возражал. Суд прошёл быстро — делить особо было нечего, квартира моя, досталась от родителей.
А потом судья спросил Диму, с кем он хочет остаться.
Дима сказал: с папой.
Я помню, как смотрела на него в тот момент. Он не отвёл глаза, не смутился. Стоял прямо и смотрел куда-то в сторону. Четырнадцать лет — уже не ребёнок, но ещё и не взрослый. Судья кивнул. Всё.
Суд учёл мнение Димы. Учёл, что Андрей нигде официально не работает — значит, содержать сына буду я. Алименты назначили мне.
Я думала, что это временно. Что Дима одумается, что мы поговорим, что он приедет на выходные и всё как-то само наладится.
Прошло два года.
Допила кофе. Ополоснула кружку. Взяла сумку и пошла на работу. Лифт спустил меня на первый этаж, дверь подъезда хлопнула за спиной. Я шла и думала, что надо купить хлеб. И что надо позвонить маме. И что надо перестать думать о квитанции, которая пришла в семь утра.
Дима в тот день не позвонил.
Он вообще давно не звонил.
***
Оксана заметила раньше, чем я успела что-то скрыть.
Мы сидели в бухгалтерии, за окном шумел цех, я смотрела в экран и не видела ни одной цифры. Она подошла, поставила передо мной стакан чая и сказала негромко:
— Ты опять не обедала.
— Обедала.
— Ирина.
Я оторвалась от монитора. Оксана смотрела на меня без жалости — просто внимательно. Мы работаем вместе двенадцать лет, она давно научилась не жалеть, а спрашивать прямо.
— Дима не звонит?
— Нет.
— Давно?
Я пожала плечами. Давно — это сколько? Три недели. Или четыре. Я перестала считать, потому что считать было больно.
— Слушай, — она помолчала секунду. — А ты уверена, что деньги до него доходят? Ну, алименты эти.
Я посмотрела на неё.
— В смысле?
— В прямом. Ты переводишь на счёт Андрея?
— Так суд обязал. На его счёт, он отец, он распоряжается.
Оксана кивнула, но как-то так, что мне стало не по себе.
— И ты никогда не проверяла, что Дима на эти деньги получает?
Я не ответила. Потому что нет. Не проверяла. Я думала, что это не моё дело — лезть, контролировать, снова создавать конфликт. Думала: плачу, значит, выполняю обязательства. Значит, делаю что могу. Андрей взрослый человек, разберётся.
Оксана ничего больше не сказала. Забрала свой чай и вернулась к столу.
А я сидела и понимала, что не хочу проверять. Не потому что мне всё равно. А потому что боялась — если окажется, что деньги уходят мимо Димы, придётся что-то делать. Звонить, требовать, скандалить. А Дима снова разозлится и закроется ещё крепче.
Я выбрала не знать.
Это была моя ошибка.
Вечером того же дня я позвонила сыну. Не ожидала, что возьмёт трубку — он почти никогда не брал. Но на этот раз звонок не сбросили сразу. Просто долго не отвечали, и я уже хотела повесить, когда услышала голоса.
Дима не ответил — он просто задел телефон, и звонок принялся, но он этого не заметил. Я слышала его голос. И чужой — приятель, наверное.
— …ну и что, — говорил Дима. — Мне всё равно.
— Ну ты же хотел те кроссовки.
— Хотел. Денег нет. Пап говорит, пока не до этого.
Я замерла.
Пока не до этого.
Я нажала отбой. Открыла приложение банка. Нашла историю переводов за последние полгода. Все суммы уходили на один счёт — Андрея. Я смотрела на цифры и пыталась вспомнить, когда последний раз Дима говорил, что что-то купил. Телефон. Одежда. Хоть что-нибудь.
Ничего не вспоминалось.
Потому что он не звонил.
Я сидела на кухне, телефон лежал на столе, холодильник гудел. За окном стемнело. Я думала: столько месяцев. Столько переводов. И ни разу не спросила — а видит ли он эти деньги вообще?
Я думала, что Андрей, при всех своих недостатках, не опустится до этого. Я думала, что есть вещи, которые даже он не сделает.
Ошиблась.
***
На следующий день я поехала к ним после работы.
Адрес я знала — Дима сам сказал как-то мельком, в один из редких звонков в первые месяцы после суда. Район на другом конце города, панельный дом, дворы с припаркованными машинами вплотную. Я нашла нужный подъезд, остановилась у домофона.
Набрала номер квартиры.
Тишина. Потом короткий щелчок — кто-то посмотрел в глазок камеры. И снова тишина. Домофон отключился.
Я набрала ещё раз. Ничего.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Андрея: «Если есть вопросы — через адвоката. Я так общаться не буду».
Я стояла у чужого подъезда и смотрела в экран. Ноги не двигались. Внутри что-то сжалось и не отпускало. Я убрала телефон, постояла ещё минуту и пошла к метро.
Дома написала Диме. Долго думала, как начать, несколько раз стирала. В итоге просто: «Дима, мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Пожалуйста».
Сообщение прочитали через два часа. Ответа не было.
Я не спала почти всю ночь. Лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что, может, Оксана права и я слишком долго делала вид, что всё идёт как надо. Что, может, нужно было раньше — год назад, полтора — приехать вот так. Поговорить. Не ждать, пока он позвонит сам.
Утром пришло сообщение от Димы.
Два слова: «Не лезь».
Я сидела с телефоном в руках и перечитывала эти два слова несколько раз. Не лезь. Мой сын. Шестнадцать лет. Два слова.
Потом встала, умылась, оделась и поехала снова.
Я не знала, что скажу. Знала только, что не могу сидеть на кухне и смотреть на квитанции. Набрала домофон. На этот раз долгое молчание, а потом — голос Димы, сухой и недовольный:
— Чего?
— Выйди. Пожалуйста. Пять минут.
Пауза.
— Зачем.
— Дима. Пять минут. Я прошу.
Домофон щёлкнул.
Он вышел через несколько минут — в куртке нараспашку, руки в карманах. Вырос за эти два года. Смотрел не на меня, а куда-то в сторону. Я узнавала его и не узнавала одновременно.
Мы отошли к скамейке у подъезда. Я достала телефон, открыла историю переводов, протянула ему.
— Посмотри. Вот суммы. Вот даты. Всё уходит на счёт отца. Каждый месяц, без задержек. Я хочу, чтобы ты знал.
Дима взял телефон. Смотрел секунд десять. Вернул.
— И что?
— Ты говорил приятелю, что денег нет на кроссовки.
Он наконец посмотрел на меня. Взгляд — спокойный, закрытый.
— Откуда ты знаешь?
— Случайно услышала. Дима, я плачу каждый месяц. Если деньги не доходят до тебя —
— Папа сказал, что ты так сделаешь.
Я замолчала.
— Что сделаю?
— Придёшь. Начнёшь показывать какие-то бумаги. Говорить, что он плохой. Ему это нужно, чтобы контролировать.
Голос у него был ровный. Без злости, почти без интонации. Как будто повторял заученное.
— Дима, я не говорю, что он плохой. Я говорю про деньги. Это разные вещи.
— Ты всегда так делала. Приходишь, когда тебе надо.
Что-то сдавило в груди. Я хотела сказать: я всегда работала ради тебя, я всегда думала о тебе, я думала, что это и есть любовь. Но не сказала. Потому что увидела его лицо — закрытое, чужое — и поняла, что слова сейчас ничего не изменят.
Он убрал руки из карманов, застегнул куртку.
— Мне надо идти.
— Дима.
Он уже шёл к подъезду.
Дверь хлопнула.
Я осталась стоять одна у скамейки.
Было холодно. Я не сразу поняла, что плачу — просто щёки стали мокрыми, и я не помню, когда это началось.
***
Прошло полгода.
Я всё ещё плачу. Первого числа каждого месяца приложение присылает уведомление: перевод выполнен. Я смотрю на экран и убираю телефон. Суд есть суд. Я не нарушаю.
В день рождения Димы — ему исполнилось шестнадцать в феврале — я написала сообщение с утра. Не длинное. Просто: «С днём рождения. Я тебя люблю. Позвони, если захочешь».
Он прочитал. Через несколько минут — галочки, синие. Прочитал.
Не ответил.
Я сидела тогда на кухне и смотрела на эти две синие галочки долго. Очень долго. За окном была середина зимы, темнело рано, в квартире было тихо. Холодильник гудел. Всё как всегда.
Я думала: шестнадцать лет назад я держала его на руках в роддоме и не могла верить, что это моё. Такой маленький, такой тёплый. Я думала тогда, что теперь у меня есть кто-то, для кого я буду самым важным человеком в мире. Я думала — вот оно, главное.
Главным стал папа.
Папа, который не работал. Папа, который ходил с ним на рыбалку, пока я сидела над отчётами. Папа, который теперь тратит мои деньги — и сыну говорит, что мама хочет контролировать.
Я не злюсь на Андрея. Устала злиться. Он такой, какой есть — умеет быть рядом, умеет нравиться, умеет объяснить всё так, что виноватой окажешься ты. Я знала это ещё в браке. Просто думала, что с сыном он будет иначе.
Не стал.
Оксана как-то спросила, не собираюсь ли я обратиться в суд — оспорить, потребовать отчёт о расходах. Можно попробовать, сказала она. Есть юристы, есть практика.
Я подумала.
И поняла, что не хочу. Не потому что сдалась. А потому что любой суд — это снова скандал, снова Дима в середине, снова его закрытое лицо и заученные слова про контроль. Ему шестнадцать. Через два года он станет взрослым. Я не хочу, чтобы он вспоминал эти два года как войну.
Может, это снова моя ошибка. Может, надо было бороться.
Не знаю.
Сейчас я сижу на скамейке в сквере рядом с работой. Обеденный перерыв. Липы стоят голые, голуби ходят по асфальту, где-то за домами гудит город. Я выхожу сюда, когда в кабинете становится тесно. Просто сижу и дышу.
Думаю о том, что всю жизнь я доказывала любовь делами. Работала — значит заботилась. Платила — значит помнила. Не звонила лишний раз — значит давала пространство. Я думала, что это правильно. Что взрослая любовь — это именно так: тихо, без лишних слов, через поступки.
Только сын не знал этого языка.
Он ждал не денег. Не квитанций. Он ждал, чтобы я приходила с рыбалки вместе с ними. Чтобы сидела рядом, когда он делал уроки. Чтобы была — просто была, без усталости и вечной спешки.
А я была на работе.
Я думала, что деньги хотя бы напомнят ему, что я есть.
Но он берёт деньги.
И не вспоминает.
Телефон молчит. Первого числа придёт уведомление — перевод выполнен. Я посмотрю на экран и уберу телефон.
И пойду на работу.
***
А вы как думаете — виновата ли мать, которая работала вместо того, чтобы быть рядом? Или во всём виноват муж, который настроил сына против неё?
Если история отозвалась — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь каждую неделю выходят новые истории, в которых вы узнаете себя.
