Артём позвонил в среду вечером.
Не мне — Саше. Сыну. Шестнадцать лет, последний класс, сидит в своей комнате с наушниками и не слышит, как я мою посуду на кухне.
Я услышала только конец разговора.
— Ну приедешь в субботу? Наташа блинов напечёт, она знает что ты любишь.
Пауза.
— Ладно. Как хочешь.
Саша вышел из комнаты через пять минут. Прошёл мимо меня к холодильнику. Налил воды. Ушёл обратно.
Я не спросила. Он не сказал.
Так у нас теперь.
Артём ушёл три года назад. К Наташе. Ей двадцать восемь — на пятнадцать лет моложе него и на пятнадцать лет моложе меня. Он сказал детям: она добрая, вы её полюбите.
Саше тогда было тринадцать. Дочке Лене — шестнадцать.
Я думала тогда: они не полюбят. Я была права.
Но я думала ещё кое-что. Что они придут ко мне. Что выберут меня. Что это будет справедливо — после восемнадцати лет брака, после того как я варила, стирала, возила на секции, сидела ночами с температурой, подписывала дневники, ругалась с учителями.
Восемнадцать лет. Они должны были выбрать меня.
Не выбрали.
Лена уехала в Питер поступать ещё до развода. За месяц до того как Артём сказал мне правду.
Потом я думала: она знала. Уехала первой — инстинктивно. Чтобы не видеть.
Она звонила поначалу часто. Каждые два-три дня. Потом реже. Потом раз в неделю. Потом раз в две недели. Сейчас — когда вспомнит.
В прошлый Новый год она не приехала. Написала:
Мам, не обижайся. У нас тут компания, не хочу в плацкарте трястись.
Папе тоже не еду. Всех целую.
Я перечитала три раза. Папе тоже не еду — это должно было мне помочь. Стало хуже.
Саша остался со мной. Не потому что выбрал — просто так вышло. Школа здесь, друзья здесь, незачем переезжать к отцу в другой конец города. Он живёт у меня как жилец — вежливый, тихий, почти незаметный.
По утрам я готовлю завтрак. Он ест, говорит спасибо, уходит.
По вечерам я иногда стучусь в его комнату. Он отвечает — заходи. Я захожу. Он в наушниках, смотрит что-то в ноутбуке. Я спрашиваю: как дела? Он говорит: нормально. Я говорю: ужинать будешь? Он говорит: потом.
Так мы и живём. Рядом. Не вместе.
Три года назад я ждала что он будет злиться на отца. Сторониться, хлопать дверьми, говорить — папа предатель. Этого не было. Саша просто стал тише. Равномернее. Как будто что-то в нём выровнялось — и вместе с этим куда-то ушло.
Я не знала куда.
В октябре Артём позвонил мне. Не Саше — мне.
Это было неожиданно. Мы не разговаривали по телефону месяца четыре. Только переписка — про алименты, про школу, про врача когда Саша болел.
— Юль, мне нужно с тобой поговорить.
Голос был странный. Не агрессивный — растерянный.
— Про Сашу.
Я сказала: слушаю.
— Он не приезжает. Совсем. Я звоню — он берёт трубку через раз. Когда берёт — говорит «всё нормально, просто занят». Наташа думает, что обидела его чем-то. Может, ты знаешь что случилось?
Я не знала.
Я тоже звонила Саше через раз. Тоже слышала «всё нормально». Тоже не понимала.
Я хотела сказать Артёму: это ты виноват. Ушёл — вот и получай. Слова были готовы, я чувствовала их на языке — горькие, правильные, справедливые.
Но потом подумала: а что это изменит?
Саша не звонил ни ему, ни мне. И я не знала, кто из нас виноват больше.
— Не знаю, — сказала я. — Сама пытаюсь понять.
Пауза. Артём молчал с той стороны — долго, неловко.
— Юль, он нормальный парень. Мы же оба хотим чтобы у него всё было хорошо.
Я выдохнула через нос.
Мы хотим. Мы оба хотим. Мы — это интересно. Три года назад он говорил «мне» и «я» — мне нужно уйти, я не могу иначе, я хочу быть честным. А теперь снова «мы».
— Конечно, — сказала я. — Поговорю с ним.
Положила трубку.
Борщ на плите кипел. Я выключила огонь и долго стояла у окна.
За три года я ни разу не плакала при Саше. Держалась. Думала: увидит что мама сильная — и сам успокоится. Что я делала правильно — не давила, не перетягивала его на свою сторону, не говорила плохого про отца.
Может, зря.
Может, нужно было — хоть раз — сесть рядом и сказать: мне тоже больно. Мне тоже страшно. Я тоже не знаю как теперь.
Но я не сказала. Я была сильной. А он стал тихим.
Я набрала его номер. Он взял трубку после третьего гудка.
— Привет.
— Привет. Как дела?
— Нормально.
— Саш, давай поедим вместе сегодня. Борщ сварила.
Пауза. Секунды три.
— Ладно. Приду.
Пришёл через сорок минут. Сел. Ел молча. Я не спрашивала. Он не говорил. Потом встал, отнёс тарелку в раковину, сказал спасибо. Ушёл к себе.
За ужином я смотрела на его руки. Такие же как у Артёма — длинные пальцы, широкие ногти. Восемнадцать лет назад я влюбилась в эти руки.
В ноябре я случайно оказалась у Артёма.
Не специально. Саша забыл у него зарядку от ноутбука, попросил меня забрать — он сам не хотел ехать, сказал что занят. Артём живёт в получасе езды. Я поехала.
Позвонила в домофон. Артём открыл сам — Наташи не было дома. Мы постояли в прихожей, он отдал зарядку в пакете, я сказала спасибо. Всё вежливо, всё правильно.
Я уже спускалась по лестнице, когда хлопнула дверь этажом выше.
Саша.
Он стоял на площадке и смотрел вниз. На меня. Потом поднял глаза — на дверь отца. Потом снова на меня.
Я не успела ничего понять.
— Пап, я не приеду на выходные, — сказал Саша громко, в закрытую дверь. — Ни к тебе, ни к маме. Мне надо побыть одному.
Дверь открылась. Артём вышел на площадку.
В подъезде пахло чьей-то едой — жареным луком, горячим маслом. Снизу гудел лифт.
— Саш, ну что значит одному, куда ты—
— Пап. — Саша произнёс это очень спокойно. Не зло. Просто спокойно, как взрослый человек, которого просят остановиться. — Я сказал.
Он посмотрел на меня. Я стояла на ступеньках и держалась за перила. Пальцы были холодными — я сжала металл и не отпускала.
— Мам, зарядку взяла?
— Взяла.
— Хорошо.
Он надел наушники. Пошёл вниз — мимо меня, не останавливаясь. Вышел на улицу. Дверь подъезда закрылась.
Тихо. Только лифт гудел.
Я смотрела на Артёма. Он смотрел на закрытую дверь подъезда.
— Юля, он так часто?
Я хотела сказать — нет, это первый раз, у нас всё нормально. Хотела — но не сказала.
— Да, — сказала я. — Примерно так.
Артём опустил голову.
Я не почувствовала того, чего ждала три года. Не было злорадства. Не было облегчения. Было что-то тупое и тяжёлое — как когда долго несёшь сумки и наконец ставишь их на пол.
Сашины ботинки оставили влажные следы на ступеньках. Он пришёл с улицы — значит, не от нас. Он был где-то своего, о котором я не знала.
Я спустилась. Вышла на улицу. Его уже не было видно.
Вечером я сидела на кухне и смотрела на телефон.
Саша не написал. Лена не звонила — она не знала что случилось, да я и не звонила ей. Артём прислал одно сообщение:
Может, сводим его к психологу?
Я могу оплатить.
Я прочитала. Убрала телефон. Налила чай. Остыл — я забыла выпить.
Три года я ждала. Ждала что они выберут меня. Что Артём окажется неправ, а я — права, и дети это увидят и вернутся. Ждала справедливости — как будто она бывает в таких историях.
Они не вернулись. Они ушли дальше — туда, куда мне хода нет.
Саша сказал: мне надо побыть одному. Не с мамой. Не с папой. Одному.
Шестнадцать лет. Он уже строит что-то своё — без нас обоих.
Я впервые не набрала его номер. Просто не набрала.
Телефон лежал на столе. Экран погас.
Лена позвонила на следующий день — случайно, просто так, не зная ничего. Спросила как дела. Я сказала: нормально. Она рассказала что-то про учёбу, про подругу, про кафе где была вчера.
Я слушала её голос и думала: вот она. Живая. Говорит. Смеётся.
Этого достаточно.
Может быть, это и есть то, что остаётся — не то чтобы они выбрали тебя, а просто то, что они живут. Строят что-то. Уходят в своё.
Я не знаю, правильно ли я делала всё эти три года. Держалась, молчала, не перетягивала. Может, надо было иначе. Может, надо было — один раз — сесть и заплакать при них. Чтобы они видели: мама тоже человек. Мама тоже не знает.
Прости, Саша. Что была такой сильной.
Прости, Лена. Что ждала от вас справедливости.
Вы ей не обязаны.
А вы как думаете — можно ли после развода сохранить настоящую близость с детьми? Или они неизбежно уходят в своё — от обоих?
