Полгода я ждал, когда она сыграет хоть что-нибудь.
Светлана записалась на уроки в сентябре. Сказала — давно мечтала. Показала сайт какой-то частной школы, фотографию зала с роялями. Я не возражал. Даже обрадовался — она давно жаловалась, что у неё нет ничего своего. Работа, дом, Маша. И всё.
— Буду заниматься по вторникам и пятницам, — сказала она. — Вечером, после шести. Ты не против?
Я не был против.
Уходила она аккуратно. Возвращалась около девяти. Иногда позже. Объясняла — задержалась, разговорилась с преподавателем, интересный человек, много рассказывает о музыке.
Я кивал.
Через три месяца я спросил мимоходом — можешь что-нибудь сыграть? Хоть гамму. Маша тоже хотела послушать.
Светлана засмеялась.
— Ещё рано. Я только начинаю. Не смеши.
Я не смеялся. Просто кивнул и пошёл на кухню.
Три месяца занятий. Ни одной ноты.
Но тогда я ещё не понял, что именно это значит.
В декабре Маша пришла из школы и бросила рюкзак у двери.
— Мам, а пианино когда купим? Ты же учишься уже сколько — а дома даже потренироваться не на чем.
Светлана стояла у плиты. Помешивала что-то в кастрюле.
— Потом, — сказала она, не оборачиваясь.
— Ну когда потом? — Маша посмотрела на меня. — Пап, а когда потом?
— Скоро, — сказал я.
Я смотрел на спину Светланы. На то, как она держит ложку. Чуть крепче, чем нужно.
Потом Маша ушла в свою комнату. Светлана продолжала мешать.
Я вышел в коридор. Взял телефон. Нашёл тот сайт, который она показывала в сентябре.
Контакты. Номер телефона.
Набрал.
Трубку взяла женщина. Я спросил про занятия для взрослых. Она объяснила расписание, цены, преподавателей.
Я спросил, есть ли у них ученица — Светлана Ковалёва.
Пауза.
— Нет, — сказала женщина. — Такой у нас нет.
Я уточнил — может, под другой фамилией, или в другой группе?
— У нас небольшая школа, — ответила она. — Я всех помню. Такой нет.
Я поблагодарил. Нажал отбой.
За окном шёл снег. Обычный декабрьский снег. Фонарь во дворе мигнул и погас.
Я стоял в коридоре. Слышал, как булькает кастрюля на кухне. Как Маша включила музыку в своей комнате — что-то негромкое, с наушниками.
Обычный вечер.
Я вошёл на кухню. Сел за стол.
Светлана поставила передо мной тарелку. Села напротив. Взяла ложку.
Я смотрел на неё. На то, как она ест. Как поправляет волосы за ухо — привычный жест, я видел его пятнадцать лет. Как поднимает глаза — и на секунду встречается со мной взглядом — и опускает обратно.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Нет, — сказал я. — Всё нормально.
Она кивнула. Продолжила есть.
Борщ был горячим. Я не притронулся.
Я думал — нужно спросить. Прямо. Сейчас. Положить телефон на стол и сказать: я позвонил в школу. Тебя там нет. Объясни.
Я думал об этом.
И ничего не сказал.
Потому что я уже знал — она объяснит. Найдёт что-то. Перепутала название, другая школа, я не так понял. И я буду слушать объяснение, и кивать, и может быть поверю — или сделаю вид что поверил, потому что пятнадцать лет, потому что Маша, потому что так проще.
Я знал себя.
Поэтому ничего не спросил.
Светлана убрала тарелки. Налила чай. Спросила — будешь?
— Нет, — сказал я. — Спасибо.
Она пожала плечами. Ушла в комнату.
Я остался на кухне один.
Чайник щёлкнул. Выключился. Стало тихо.
Я сидел долго. Смотрел на окно — там был двор, фонарь уже горел снова, снег всё шёл. Обычная зима. Обычный вечер. Ничего не изменилось.
Всё изменилось.
Я думал о сентябре. Как она показывала мне сайт. Фотографию зала с роялями. Как я обрадовался — она наконец нашла что-то своё. Я был рад за неё. По-настоящему рад.
А она смотрела на меня — и не говорила ничего.
Может, ждала чего-то. Может, давно уже решила — и просто ждала чего-то. Я не знал. Я не спрашивал. Это тоже правда — я не спрашивал. Возвращался с работы, ел, смотрел в телефон, засыпал.
Пятнадцать лет.
Восемьсот ужинов, может быть. Больше.
Я не помню ни одного разговора из них — такого, чтобы настоящего.
В начале января Маша снова спросила про пианино.
Светлана сказала — скоро.
Я сказал — да, скоро.
Маша ушла к себе. Мы со Светланой остались в коридоре.
Она смотрела куда-то мимо меня. Я смотрел на неё.
— Занятия заканчиваются в марте, — сказала она. — Потом, наверное, продолжу.
— Хорошо, — сказал я.
Она кивнула. Прошла мимо.
Я стоял. Слушал, как закрылась дверь спальни.
Антон. Я потом нашёл его страницу. Тридцать восемь лет. Преподаватель фортепиано. Красивое фото.
В феврале я снял квартиру. Небольшую, в соседнем районе. Сказал Маше — папе нужно побыть одному. По работе. Временно.
Маша смотрела на меня долго.
— Ты вернёшься? — спросила она.
— Конечно, — сказал я.
Я сам не знал — правда это или нет.
Сейчас март. Светлана пишет иногда — про Машу, про школу, про какую-то справку которую надо забрать. Я отвечаю. Мы вежливые.
Она не пишет про пианино. Я не спрашиваю.
Маша звонит по вечерам. Рассказывает про уроки, про подруг, про какой-то сериал. Однажды спросила:
— Пап, мама больше не ходит на музыку. Ты знаешь?
— Знаю, — сказал я.
— Жалко, — сказала Маша. — Она так хотела научиться.
Я помолчал.
— Да, — сказал я. — Жалко.
Маша не заметила, как я произнёс это.
Я сидел в своей новой квартире. На кухне, за столом. Окно выходит во двор — там дети, качели, кто-то выгуливает собаку.
Пятнадцать лет. И вот так.
Я не злюсь — или уже перестал, не могу сказать точно. Иногда думаю — что я пропустил. Когда именно она перестала быть рядом. Может, я бы нашёл момент — если бы смотрел.
Наверное, не смотрел.
Наверное, мы оба.
Но это уже не имеет значения.
Музыку она так и не выучила.
Он тоже её не научил. Просто — чему-то другому.
Он поступил правильно — или надо было говорить?
