Конверт лежал на тумбочке среди рекламных листовок. Мама протянула его мне как обычную бумагу — думала, реклама. Я вскрыла. Прочитала. Перечитала.
Районный суд. Истец — Виктор Николаевич. Мой брат. Ответчики — наши родители. Живые. Которые пьют чай на кухне в десяти шагах от меня.
Четыре года я поднималась по этой лестнице с сумками. Таблетки, врачи, анализы, продукты. Два-три раза в неделю. Пока брат приезжал на Новый год с тортом. Я думала — ничего, у него семья, ипотека, ему тяжело. Я справлюсь.
Оказалось, пока я справлялась — он считал метры.
Конверт лежал на тумбочке среди рекламных листовок.
Я приехала как обычно — в среду, после работы. В сумке: кефир, творог, хлеб, таблетки для папы от давления и новая мазь для колена, которую выписал врач на прошлой неделе. Пятый этаж, лестница узкая, перила холодные. Я поднималась и думала про себя: надо не забыть записать папу к неврологу, талончики кончились ещё в прошлом месяце.
Мама открыла дверь раньше, чем я позвонила, — услышала шаги. Маленькая, в байковом халате, улыбнулась:
— Ирочка. А я борщ сварила.
Папа спал в кресле у телевизора. Работал какой-то сериал, он его не смотрел — просто привык засыпать под голоса. После инсульта он вообще стал спать больше. Врачи говорят: так бывает. Я накрыла его пледом, который съехал на пол, и пошла на кухню помочь маме разобрать сумки.
Квартира пахла борщом и лекарствами. Обои в цветочек, которые они клеили ещё с папой в девяносто третьем. Холодильник гудел. На подоконнике — три горшка с геранью, которую мама поливает каждый день и разговаривает с ней вполголоса. Всё на своих местах. Всё как всегда.
Я думала, что так будет ещё долго. Приезжаю, помогаю, уезжаю. Обычная жизнь.
Мама поставила чайник и вдруг хлопнула себя по лбу:
— Ой, Ир, там бумага тебе. Витя прислал что-то, я положила на тумбочку. Посмотри, я не поняла толком.
Я вышла в коридор. Конверт был обычный, белый. На нём — наш адрес и имя мамы, написанные печатными буквами. Обратный адрес — районный суд.
Я подумала: наверное, какая-то ошибка. Квитанция не та, перепутали адрес.
Вскрыла.
Прочитала первый абзац. Потом второй. Потом вернулась к началу и прочитала снова.
Районный суд. Исковое заявление. Истец — Соколов Виктор Николаевич. Ответчики — Соколов Николай Иванович, Соколова Валентина Петровна. Требование: выдел доли в праве общей собственности на квартиру по адресу…
Дальше шёл наш адрес. Адрес этой квартиры.
Я стояла в коридоре и смотрела в бумагу. За спиной мама гремела посудой. В гостиной бормотал телевизор. Папа что-то сказал во сне.
Виктор. Мой брат. Подал в суд на наших родителей. На живых родителей. Чтобы получить свою долю в квартире, где они живут.
Руки стали холодными. Я сложила бумагу, сунула в сумку и вернулась на кухню. Мама разливала борщ, улыбалась.
— Что там было-то?
— Ничего, — сказала я. Голос вышел ровным, я сама удивилась. — Какая-то квитанция. Не ваша, ошиблись адресом.
Я думала, что успею разобраться до того, как она узнает.
Я думала — позвоню Виктору, он объяснит. Что-то напутали. Не может этого быть.
Села за стол. Взяла ложку. Борщ был горячий и пах лавровым листом — мама всегда кладёт много.
Папа проснулся, пришёл на кухню, медленно, держась за стену. Сел напротив. Посмотрел на меня своими выцветшими глазами:
— Ирка. Ты чего такая?
— Устала, пап. Работа.
Он кивнул. Поверил.
Я смотрела в тарелку и думала только об одном: что написано в той бумаге. И что мой брат знал, что делает. И всё равно сделал.
Я позвонила Виктору в тот же вечер. Уже дома, на кухне, закрыв дверь, чтобы Андрей не слышал.
Брат взял трубку после третьего гудка.
— Ир, привет.
Голос обычный. Спокойный. Как будто я звоню просто так, узнать, как дела.
— Витя. Я видела бумагу из суда.
Пауза. Короткая.
— А. Ну да. Я хотел сам сказать, просто не знал как.
Я сжала телефон. Стиснула зубы.
— Как — не знал как? Витя, там мама и папа в ответчиках. Живые люди. Наши родители.
— Ира, ну ты пойми. — Он говорил мягко, почти виновато, и это злило больше всего. — У нас ипотека. Дети растут, им скоро в институт. Я имею право на свою долю, это закон. Я ничего не придумываю.
— Они живут в этой квартире. Им некуда идти.
— Я не прошу их никуда идти. Я прошу выделить мою долю. Это разные вещи.
Я хотела сказать ещё что-то. Но он добавил, уже тише:
— Ира, это не я придумал. Юрист сказал — всё законно. Я просто пользуюсь своим правом.
Трубку он не бросил — просто замолчал. Ждал. Я тоже молчала. Говорить было нечего.
— Ладно, — сказала я наконец. — Понятно.
И отключилась.
Андрей зашёл на кухню, посмотрел на меня:
— Что случилось?
— Витя подал в суд на маму и папу. Хочет свою долю в квартире.
Андрей помолчал. Сел за стол.
— И что теперь?
— Не знаю.
Он помолчал ещё. Потом сказал:
— Ир, может, надо к юристу? Разобраться, что вообще можно сделать.
На следующий день я поехала к юристу. Нашла через знакомых, записалась с утра. Женщина лет пятидесяти, кабинет небольшой, папки на полках. Выслушала меня. Взяла бумагу, посмотрела.
— Всё верно оформлено, — сказала она, не отрываясь от документа. — Ваш брат является наследником первой очереди. Если родители являются собственниками квартиры, он вправе при их жизни требовать выдела своей доли через суд. Это стандартная практика.
— Но они там живут. Они пожилые, папа после инсульта.
Юрист посмотрела на меня поверх очков.
— Я понимаю. Но с точки зрения закона это не меняет ситуацию. Он имеет право.
Я думала, что юрист скажет — есть выход, есть лазейка, что-то можно сделать. Что четыре года моих поездок, таблеток и врачей что-то значат юридически.
Ничего они не значили.
— Что мы можем сделать? — спросила я.
— Родители могут подарить вам свою долю. Или составить завещание. Но это не остановит текущий иск — брат всё равно получит свою часть.
Я вышла на улицу. Постояла у входа. Было холодно, я забыла застегнуть куртку.
В тот вечер я приняла решение, которое казалось мне правильным. Я решила не говорить родителям правды — пока. Не пугать раньше времени. Мама с сердцем, папа и так слабый. Разберусь сама, улажу, найду способ. Скажу им позже, когда будет что сказать.
Я думала, что это забота.
Позже я пойму, что это была ошибка. Пока я молчала и искала способ «уладить» — время уходило. А Виктор не ждал.
В ту же ночь позвонила мама. Поздно, около одиннадцати.
— Ир. — Голос тихий, осторожный. — Папа не спит. Он нашёл ту бумагу. Я думала, ты убрала её, а она выпала из твоей сумки, когда ты куртку вешала. Он прочитал.
Я закрыла глаза.
— Он спрашивает… — мама помолчала. — Витя хочет нас выселить?
Ком в горле. Я не сразу смогла ответить.
— Нет, мам. Никто вас не выселяет. Это сложная юридическая история, я разбираюсь.
— Ир. — Она помолчала. — Папа ничего не говорит. Сидит у окна и молчит. Уже два часа.
Я положила трубку. Сидела на кухне и смотрела в стол.
Я думала — успею объяснить. Думала — он не поймёт, что написано в бумаге.
Папа всё понял.
К брату я поехала в субботу. Без звонка.
Адрес я знала — бывала у них несколько раз, на днях рождения племянников. Девятый этаж, новостройка на окраине. Лифт, домофон, коврик у двери с надписью «Home». Я позвонила.
Открыла Оксана.
Она была в домашнем, но собранная — причёсана, взгляд чёткий. Посмотрела на меня без удивления. Как будто ждала.
— Ирина. Заходи.
Виктор стоял в коридоре, за её спиной. Руки в карманах. Глаза отвёл сразу.
Мы прошли на кухню. Оксана поставила чайник — не спросила, буду ли я чай. Просто поставила. Села напротив, сложила руки на столе. Виктор устроился сбоку, у окна. Смотрел в сторону.
Я думала, что буду говорить с братом. Оказалось — с ней.
— Ирина, мы не претендуем на всю квартиру, — сказала Оксана ровно, как будто читала по бумажке. — Только на законную долю Виктора. Четверть. Это его право, он наследник.
— Они живы, — сказала я. — Мама и папа. Они там живут.
— Мы это понимаем. Никто их не выгоняет.
— Тогда зачем?
Она чуть повела плечом.
— Нам нужны деньги. Витина доля — это актив. Мы можем её продать или использовать как залог. Это наше право.
Продать.
Я посмотрела на брата.
— Витя.
Он наконец взглянул на меня. На секунду — и снова отвёл глаза.
— Ир, ну ты слышишь. Всё законно.
— Я не про закон. Я про маму и папу. Ты понимаешь, что папа сидит у окна и молчит второй день? Что мама не знает, куда смотреть?
Виктор молчал. Оксана — нет.
— Ирина, твои родители — это и наша ответственность тоже. Но у нас своя семья, свои дети, ипотека. Ты всё время рядом, это хорошо. Но это твой выбор.
Твой выбор.
Я встала.
— Витя, — сказала я тихо. — Выйди со мной.
Он вышел. Встал в коридоре, руки снова в карманах. Смотрел в пол.
— Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Ира, я не могу против семьи.
— Мама и папа — это не семья?
Он не ответил.
Я смотрела на него. На этого сорокачетырёхлетнего мужчину, который прятал глаза и молчал. Моего младшего брата, которого я помню пятилетним — как он бежал ко мне с разбитой коленкой, как я завязывала ему шнурки, как мы вместе боялись грозы.
Сейчас он не мог посмотреть мне в глаза.
Я вышла.
К родителям поехала прямо оттуда. Поднялась по лестнице, позвонила. Мама открыла — посмотрела на моё лицо и сразу всё поняла. Ничего не спросила. Просто посторонилась.
Папа сидел у окна. Смотрел во двор. Спина прямая, как всегда — он и после инсульта держался прямо, не позволял себе сутулиться.
Я подошла. Встала рядом.
— Пап.
Он не повернулся.
— Пап, я разбираюсь. Я что-нибудь придумаю.
Долгая пауза.
— Ира, — сказал он наконец, не отрывая взгляда от окна. — Не надо ничего придумывать.
— Почему?
— Потому что он всё решил. Я слышу — он решил.
Я не нашлась что ответить.
На кухне мама плакала тихо, прикрыв рот рукой, чтобы папа не слышал. Я обняла её. Она была маленькая и лёгкая, как птица. Я держала её и думала: четыре года. Каждую неделю. Сумки, таблетки, врачи. И вот.
Брат не отступит. Это я уже знала.
И родители это знали тоже.
Прошло полгода.
Суд вынес решение в апреле. Виктор получил четверть квартиры. Законно, всё правильно оформлено, претензий нет. Юрист позвонила мне сама, коротко: «Ирина, решение принято не в вашу пользу. Если хотите — можем обжаловать, но перспектив мало».
Я не стала обжаловать. Сил не было.
Родители остались в квартире — никто их не трогал, Виктор свою долю не требовал физически. Жизнь как будто вернулась в прежнее русло. Я так же приезжала по средам и субботам. Поднималась по лестнице с сумками. Таблетки, продукты, врачи.
Только мама перестала говорить о Викторе. Совсем. Раньше хоть иногда — «Витя звонил», «Витя спрашивал». Теперь — тишина. Я не спрашивала.
Папа тоже молчал. Но как-то иначе, чем раньше. Раньше он молчал, потому что устал. Теперь — как будто что-то закрылось внутри. Смотрел в окно, кивал, когда я говорила. Но взгляд был далёкий.
В июне я случайно нашла объявление.
Искала для Андрея однушку в том районе — его коллеге нужна была аренда. Открыла сайт недвижимости, набрала улицу. И в списке результатов — среди чужих квартир и незнакомых адресов — увидела наш.
Наш дом. Наш подъезд. Наш этаж.
«Продаётся доля в двухкомнатной квартире. Собственник. Торг уместен».
Я сидела и смотрела в экран. Там было фото — снято с улицы, дом наш, узнала сразу. И цена. И контакты агентства.
Он выставил долю на продажу.
Без звонка. Без разговора. Через агентство.
Я набрала его номер. Длинные гудки. Потом автоответчик. Набрала второй раз. То же самое.
Убрала телефон.
Я думала, что он одумается. Думала — ну не может человек вот так, без предупреждения, продать долю в квартире, где живут его мать и отец. Думала — совесть же есть, в конце концов.
Совесть оказалась меньше, чем ипотека.
Маме я не сказала. Не смогла. Просто приехала в ту субботу, сварила суп, поменяла папе таблетки, поправила плед. Мама что-то рассказывала про соседку с третьего этажа. Я кивала.
Уходя, обулась в коридоре. Посмотрела на крючок у двери — мамин халат, папины тапочки у порога. Обои в цветочек. Зеркало в деревянной раме.
Всё то же самое. Только теперь четверть этого — чужая.
Ночью я сидела на своей кухне. Андрей спал. За окном фонарь и тихая улица. Чай стыл в кружке.
Я думала: четыре года. Каждую среду и каждую субботу. Сумки, лестница, таблетки, врачи, анализы. Я брала отгулы, когда папу клали в больницу. Я отменяла наши с Андреем планы на майские, потому что маме нужна была помощь. Я делала это не за деньги и не за квартиру. Просто потому что — они мои родители. Потому что так правильно.
Юридически я — никто.
Просто дочь, которая была рядом.
А брат, который приезжал на Новый год с тортом, — получил свою четверть. По закону. И выставил её на продажу. Тоже по закону.
Я думала, что семья — это не закон. Что есть вещи, которые держатся не на бумаге, а на чём-то другом. На том, что нельзя взвесить и поделить.
Оказалось — всё делится. Всё можно взвесить. И у всего есть цена.
Телефон так и не перезвонил.
Мама больше не произносит его имени. Папа смотрит в окно.
А я поднимаюсь по лестнице каждую среду — с теми же сумками, с теми же таблетками. Только теперь знаю точно: никакой бумаги не будет. Никакого «спасибо» от государства, от закона, от нотариуса.
Просто я.
Просто лестница.
Просто любовь, которая ничего не стоит — если не оформлена.
***
Брат формально прав — закон на его стороне. Но есть вещи, которые законом не измеряются. Как бы вы поступили на его месте? И на месте Ирины — стоило ли молчать и тянуть всё в одиночку, не оформив ничего заранее?
Если эта история задела — поставьте лайк. Здесь каждую неделю выходят рассказы о настоящей жизни. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
