Я стояла перед зеркалом в ванной и не могла вспомнить, какой цвет мне нравился раньше.
Не волос. Не помады. Просто — цвет. Любой. Который я выбирала сама, не оглядываясь.
Полотенца в ванной были бежевыми. Нина сказала, что бежевый — спокойный. Я согласилась. Это было в первый год.
Потом я соглашалась ещё. И ещё. Каждый раз казалось — это мелочь. Полотенца, занавески, рецепт борща. Не то чтобы мне было так важно — красный или бежевый. Просто важно было, чтобы всё шло ровно.
Девять лет. Я шла ровно девять лет.
Муж говорил: ты умеешь ладить с людьми. Я кивала. Думала — это комплимент. Потом перестала понимать, с кем именно я лажу. И есть ли там я вообще.
Нина никогда не кричала. Не обвиняла. Она просто говорила — мягко, с улыбкой — как надо делать борщ, как надо встречать гостей, как надо разговаривать с мужем, когда он устал. И я делала. Потому что она опытнее. Потому что она его мать. Потому что я хотела, чтобы она меня приняла.
В тот вечер мы были у Нины. Я мыла посуду — как всегда, не дожидаясь пока предложат. Это Нина ценила: Аня не сидит без дела. Муж был в гостиной. Нина вышла к нему.
Я выключила воду. Просто потому что кран капал.
И услышала.
───⊰✫⊱───
Они сидели в гостиной. Нина говорила тихо — так, как говорят когда думают, что их не слышат.
— Мне иногда кажется, что Аня боится быть собой, — сказала она. Пауза. — Это странно. Я никогда не понимала — почему.
Муж что-то буркнул. Я не расслышала.
— Она такая удобная, — продолжила Нина. — Всегда согласна. Всегда всё правильно делает. Но я иногда думаю — а что ей самой нравится? Не знаю. Она никогда не говорит.
Я стояла у раковины. Руки были мокрые. Я не двигалась.
Нина не понимала. Это было видно по голосу — она не обвиняла, она правда не понимала. Думала вслух, как думают о чём-то немного странном и немного жалком.
И вот что самое страшное: она была права.
Я вытерла руки. Медленно. Полотенцем бежевого цвета.
Девять лет я делала всё правильно. И Нина устала от правильной Ани — так же, как я устала от неё.
Я вышла в гостиную. Улыбнулась. Спросила — будете чай?
Нина сказала — да, с удовольствием.
Я пошла ставить чайник.
───⊰✫⊱───
Домой мы ехали молча. Муж включил радио. Ведущий рассказывал что-то про пробки на Ленинградке.
Я смотрела в окно. Фонари. Ещё фонари. Магазин. Закрытая аптека.
— Нормально съездили, — сказал муж.
— Да, — ответила я.
Он не спросил ничего больше. Я не сказала.
Дома я зашла в ванную. Встала перед зеркалом. Смотрела на себя долго — дольше, чем обычно.
Волосы — тёмно-русые. Нина говорила, что светлые смотрятся легче. Я покрасилась в тёмный ещё в третий год брака. Тогда казалось — сама так хочу. Сейчас не была уверена.
Свитер — серый. Удобный. Нина не любила яркое: это кричит. У меня в шкафу было три серых свитера и один синий. Синий я почти не надевала.
Я попыталась вспомнить — что мне нравилось до. До девяти лет. До борща по-правильному и бежевых полотенец.
Нравился красный. Я любила красный. Яркий, почти злой. Мама говорила: ты в этом как флаг. Я смеялась.
Когда я последний раз смеялась вот так?
Я не могла вспомнить.
Зеркало смотрело на меня спокойно. Незнакомое лицо. Правильное лицо.
Утром я позвонила психологу. Не потому что было совсем плохо. Просто захотелось поговорить с кем-то, кому не надо было нравиться.
Её звали Ольга Сергеевна. Принимала недалеко от метро, в небольшом кабинете с окном во двор. На первой встрече она спросила — расскажите, что вас привело.
Я начала с Нины. Потом поняла, что говорю не о ней.
— Я не знаю, что мне нравится, — сказала я. — Я раньше знала. А потом перестала спрашивать себя. Было удобнее не спрашивать.
Ольга Сергеевна не кивала как-то особенно. Просто слушала.
— И вам стало лучше от этого? Не спрашивать?
Я подумала.
— Проще, — сказала я. — Не лучше. Проще.
Она записала что-то. Я смотрела в окно. Во дворе дети гоняли мяч. Один упал. Встал сам. Побежал дальше.
— А свекровь знала, кем вы были до?
Я удивилась вопросу.
— Нет, — сказала я. — Она познакомилась уже с удобной Аней. С правильной.
— А муж?
Долгая пауза.
— Он тоже, — сказала я наконец. — Он не знает другой.
Это было страшнее всего. Не то что Нина создала удобную Аню. А то что муж привык к ней. И, может быть, другая ему была бы незнакома.
Я шла домой пешком. Был март, холодно ещё, но солнечно. Я остановилась у витрины магазина одежды. На манекене висел красный жакет. Яркий. Почти злой.
Я зашла. Примерила. Постояла перед зеркалом.
Продавщица сказала — вам идёт.
Я купила. Впервые за девять лет купила то, что хотела — не согласовав ни с кем.
───⊰✫⊱───
Через две недели мы снова поехали к Нине. На день рождения — ей исполнялось шестьдесят шесть.
Я надела красный жакет.
Муж посмотрел. Ничего не сказал. Я ждала. Он молча взял ключи.
Мы ехали. Радио молчало. Я смотрела на свои руки на коленях — красный рукав.
Нина открыла дверь. Увидела меня. Чуть остановилась — на секунду, едва заметно.
— Какой цвет яркий, — сказала она. Голос ровный. Нейтральный.
— Да, — сказала я. — Мне нравится.
Пауза была короткой. Нина улыбнулась — привычно, хорошо.
— Ну, проходите.
За столом сидели гости — двоюродная сестра мужа, её муж, соседка Нины с которой они дружили лет двадцать. Говорили про дачу, про цены на бензин, про чью-то внучку которая пошла в первый класс.
Я сидела и слушала. Накладывала салат. Кивала.
И вдруг поняла: я не слежу за тем, правильно ли сижу. Правильно ли держу вилку. Достаточно ли участвую в разговоре.
Я просто сидела.
За окном темнело. Горела люстра — та самая, с хрустальными подвесками, которую Нина берегла с девяностых. Тихо тикали часы на стене.
Нина разливала чай. Подошла ко мне последней.
— Аня, — сказала она негромко, пока остальные разговаривали. — Тебе идёт этот жакет.
Я посмотрела на неё. Нина смотрела в чашку.
— Спасибо, — сказала я.
Она кивнула. Отошла.
Я держала горячую чашку двумя руками. Фарфор был тонким, почти прозрачным. Тепло шло через пальцы.
Подумала: она не злой человек. Нина. Она просто не знала, что делает. Строила удобный мир — для сына, для себя, для порядка. Не думала что я буду её строительным материалом. Может, и не хотела.
Но я позволила. Я принесла кирпичи сама.
───⊰✫⊱───
Домой я шла пешком — попросила мужа ехать без меня, сказала: хочу воздуха.
Он не спорил. Сказал — не замёрзни.
Я шла по тёмной улице в красном жакете. Было холодно. Я не замёрзла.
Думала о том, что Нина сказала тогда на кухне: Аня боится быть собой. Это странно. Она не понимала, что сама этому поспособствовала. Искренне не понимала — это важно. Это не снимает ничего. Но это важно.
Думала о том, что девять лет — это долго. Что я не знаю, сколько вернётся. Может, не всё. Может, той, которая любила красный и смеялась как флаг — её уже нет в точности. Люди не хранятся.
Но что-то возвращается. Медленно. Как чувствительность в отмёрзшей руке — неприятно, покалывает. Но значит — живая.
На следующей встрече с Ольгой Сергеевной я скажу ей про жакет. Она, наверное, спросит — как ощущения. Я скажу: как будто надела что-то своё. После долгого времени в чужом.
Я не знаю, что будет с нами с Ниной. Не знаю, останется ли то равновесие — или она почувствует, что удобная Аня начала давать сбои. Скорее всего — почувствует.
Правильно ли я делаю? Не знаю. Но по-другому уже не могла.
Девять лет. Это долго — терять себя. Интересно, сколько займёт обратная дорога.
Как вы думаете — можно ли вернуть себя после лет адаптации? Или человек, которым ты была, уже не существует?
