Я только что родила дочь. Лежала мокрая, дрожащая, счастливая — она кричала, живая, тёплая. И в этот момент акушерка, не поднимая головы от бумаг, сказала: «Живот-то у вас… Похудеть теперь надо, мамочка. Это вам не беременность прикрывать».
Я промолчала. Не нашлась. Сил не было. Да и кто я такая, чтобы спорить.
Дома рассказала мужу. Он пожал плечами: «Ну она же правду сказала?» Свекровь кивнула: «Медики зря не скажут». Я снова промолчала.
Прошло полгода. И я до сих пор думаю о той минуте. О том, что надо было сказать. И о том, почему — не сказала.
Я думала, что в этот момент буду думать только о ней.
Так и говорят — забудешь всё, как только услышишь первый крик. Я верила. Готовилась восемь месяцев, читала форумы, слушала подруг. Думала, знаю, как это будет.
Соня закричала в 4:17 утра. Маленькая, скользкая, громкая — её положили мне на грудь, и я заплакала. Не от боли. Боль уже не считалась. Просто — она. Живая. Моя.
Я смотрела на неё и не могла надышаться.
Зинаида Павловна работала молча. Убирала, считала, что-то писала. Я её почти не замечала. Она была фоном — как свет ламп, как запах хлорки, как голоса за стенкой. Просто часть роддома.
Соня сопела у меня на груди.
— Живот-то у вас… — сказала Зинаида Павловна, не поднимая головы. — Похудеть теперь надо, мамочка. Это вам не беременность прикрывать.
Хмыкнула. Что-то дописала. Вышла.
Я лежала.
Соня сопела.
За окном было темно. Где-то в коридоре каталка проехала — скрип колёс, голоса, снова тишина.
Я думала: что это было?
Нет, я понимала, что это было. Я просто не знала, что с этим делать. Сил не было совсем — восемь часов схваток, потуги, страх. Я дрожала мелкой дрожью и не могла остановиться. Соня тёплая, Соня живая, Соня моя — и при этом внутри что-то сжалось и не разжималось.
Я набрала восемнадцать килограмм за беременность. Знала. Врач говорила — многовато, но не критично. Я и сама видела в зеркале. Не радовалась, но принимала: ребёнок растёт, тело работает, всё нормально.
А теперь лежу в родзале, только что родила человека, и думаю про живот.
Вот что она сделала своей фразой.
Надо было что-то сказать. Я это понимала даже тогда, в 4 утра, дрожащая. Надо было — но что? Как? Она уже ушла. А я осталась с Соней и с этим.
Медсестра пришла через двадцать минут, помогла переложиться на каталку. Везли в палату — я смотрела в потолок. Лампы плыли одна за другой.
Я думала: может, она просто так сказала. Может, у неё так принято. Может, я слишком остро.
Соню положили рядом. Она спала.
В палате было двое. За шторкой тихо плакала другая женщина — тихо, в подушку. Я её не видела. Просто слышала.
Я не плакала. Смотрела на Соню. Гладила пальцем маленькую руку.
И всё равно — слова акушерки крутились. Снова и снова.
Похудеть теперь надо, мамочка.
Соня открыла глаза. Посмотрела на меня — мутно, как смотрят новорождённые, не видя ещё ничего толком.
— Привет, — шепнула я.
Она снова закрыла глаза.
За окном светало медленно. Я лежала, не спала, кормила её, когда она просила. К восьми утра пришла медсестра, проверила нас обеих, сказала — всё хорошо, молодцы.
Я улыбнулась.
Всё хорошо.
Я думала — пройдёт.
Лёша приехал в тот же день, к обеду. Принёс виноград и пакет с вещами — я просила захватить нормальный халат, он положил старый, дырявый. Не со зла. Просто не заметил.
Соня спала. Мы говорили тихо.
Я рассказала про акушерку. Старалась — спокойно, без слёз. Просто факт: вот что она сказала, вот как это было.
Лёша слушал. Кивал.
— Ну… она же правду сказала, — произнёс он наконец. — Ты сама говорила, что много набрала.
Я посмотрела на него.
— Я только что родила, Лёш.
— Ну да. Я и говорю — теперь можно заняться. Похудеешь, всё нормально будет.
Он сказал это без злости. Совершенно спокойно. Как будто это было очевидно и даже утешительно.
Я отвернулась к окну.
За стеклом была парковка. Серая. Мокрая. Ворона сидела на столбе и смотрела куда-то в сторону.
Я думала: он не понимает. Просто не понимает. Объяснить бы по-другому. Найти слова.
Но слов не было. Только усталость — такая, что даже обижаться было лень.
Домой выписали на четвёртый день. Людмила, свекровь, встречала у подъезда — с пирогом, с улыбкой, вся в готовности помогать. Я была рада. Правда. Руки дрожали, голова плыла, Соня орала в переноске — любая помощь была счастьем.
За ужином я снова рассказала. Уже короче — три фразы, суть. Акушерка сказала то-то. Неприятно.
Людмила помолчала. Потом:
— Ну так она дело говорит. Медики зря не скажут. Я после Лёши тоже быстро в форму вошла — через три месяца уже в старые джинсы влезла.
Она сказала это с гордостью. Без тени злого умысла.
Я кивнула.
Убрала тарелку.
Пошла кормить Соню.
Вот тогда я приняла решение. Не вслух, не осознанно — просто что-то щёлкнуло. Я поняла: говорить об этом бесполезно. Никто не услышит. Значит — надо просто похудеть. Быстро. Доказать. Себе, им, акушерке — непонятно кому, но доказать.
Начала считать калории на третьей неделе после родов. Кормила грудью и считала. Ела мало — Соне молока хватало, и ладно. Себе — ладно.
Ночью, когда Соня просыпалась в два, в четыре, в шесть — я вставала, кормила, укладывала, шла на кухню. Стояла у холодильника. Иногда брала что-то. Иногда нет.
Через месяц сорвалась — съела полбатона с маслом в три ночи, прямо над раковиной, не садясь. Потом ненавидела себя до утра.
Лёша этого не видел. Он спал.
Я думала: это временно. Думала: справлюсь. Думала: просто надо взять себя в руки.
Я очень хотела взять себя в руки.
Прошло три месяца.
Соне исполнилось три месяца, и она наконец начала спать дольше четырёх часов подряд. Это казалось чудом. Я просыпалась в шесть и лежала, не веря, что выспалась.
Лёша снова ходил на работу — ещё с шестой недели. Людмила приезжала по вторникам и пятницам, гуляла с Соней, пока я спала или просто сидела на кухне и смотрела в окно. Это тоже было счастьем — просто сидеть.
Но внутри что-то не складывалось.
Я похудела на семь килограмм — не специально, само: кормление, недосып, некогда есть нормально. Но в зеркало смотреть не могла. Заходила в ванную, отводила глаза. Чистила зубы, глядя в угол.
Катя приехала в середине апреля. Привезла торт — я сказала, что не ем сладкое, она посмотрела на меня странно.
— Ты вообще ешь?
— Ем, конечно.
Она не стала давить. Мы пили чай, Соня лежала между нами на одеяле и изучала потолок. Катя рассказывала про работу, про своего, про какой-то сериал. Я слушала и понимала, что не слышу — мысли уходили куда-то в сторону и не возвращались.
Вечером того же дня Лёша пришёл домой, поужинал, включил телевизор. Я убирала со стола. Он посмотрел на меня — не плохо посмотрел, без злости — и сказал:
— Ты бы за собой следила, что ли. Волосы вон, и вообще.
Он сразу отвернулся к экрану. Сказал — и забыл. Для него это было ничем. Бытовая фраза.
Я стояла с тарелкой в руках.
Похудеть надо, мамочка.
Ты бы за собой следила.
Одно и то же. Разными голосами — но одно и то же.
Тарелку поставила. Тихо вышла в ванную. Закрыла дверь.
Встала перед зеркалом.
Смотрела долго. На живот — он был, да. На грудь — тяжёлая, от молока. На лицо — серое, с тенями под глазами. На волосы — Лёша прав, выпадают клоками, это после родов, это нормально, врач говорила.
Нормально.
Я стояла и смотрела. И думала о том, что три месяца назад лежала в родзале и держала на груди Соню. И в ту же минуту — в ту же — кто-то счёл нужным сказать мне про живот.
Я думала: а что, если это навсегда? Не живот. Это — вот так стоять и не узнавать себя.
Соня заплакала в комнате.
Я смыла лицо холодной водой. Вытерлась. Пошла к ней.
Прошло ещё три месяца.
Соне шесть месяцев. Она сидит — неуверенно, заваливается на бок, смеётся. У неё два зуба и привычка хватать меня за волосы обеими руками и тянуть изо всех сил.
Я отросла от кормления — молока стало меньше, перевели на смесь. Ем нормально. Сплю. По ночам — почти всегда.
Жизнь вошла в какое-то русло.
Но я всё равно не смотрюсь в зеркало. Не специально — просто не тянет.
Сегодня утром я купала Соню. Она сидела в ванночке и хлопала ладонями по воде — брызги летели во все стороны, на меня, на пол, на стену. Смеялась. Я смеялась тоже.
Потом вытерла её, завернула в полотенце. Она смотрела на меня снизу вверх — серьёзно так, сосредоточенно. Маленькое лицо. Ресницы мокрые.
Я подумала: вот вырастешь. Будешь где-нибудь — в больнице, в примерочной, у подруги — и кто-нибудь скажет что-то про твоё тело. Бывает. Люди говорят.
Что ты сделаешь?
Я хотела, чтобы она ответила. Чётко, спокойно, без злости — но ответила. Чтобы не стояла с тарелкой в руках и не уходила в ванную. Чтобы не глотала.
Я думала: значит, я должна была показать ей как. Ещё тогда — в родзале, в 4 утра. Найти голос. Сказать акушерке: это лишнее. Просто — это лишнее. Не орать, не скандалить. Просто обозначить.
Не обозначила.
Лёша зашёл, взял Соню, ушёл с ней на кухню кормить. Я осталась в ванной.
Посмотрела в зеркало.
Впервые за несколько месяцев — нормально посмотрела. Не отводя.
Серый цвет лица прошёл. Волосы отросли — не все, но уже не так страшно. Живот есть. Был и до беременности, если честно.
Я думала: я родила человека. Этим телом. Этим самым.
Не знаю, зачем акушерке нужно было это говорить. Может, привычка. Может, свои тараканы. Может, просто устала за ночную смену и не думала. Не знаю. Мне уже не так важно.
Важно другое.
Я молчала — и это молчание стало моим. Я забрала его домой. Носила три месяца. Не ела, смотрела в угол, стояла над раковиной в три ночи.
Одно чужое слово — и я сама додумала всё остальное. Сама себя убедила, что они правы. Все: акушерка, Лёша, Людмила. Раз все говорят — значит, правда.
Но они говорили про живот.
А я потеряла что-то другое.
Соня засмеялась на кухне — громко, на весь коридор. Лёша что-то говорил ей смешное, она заходилась.
Я стояла и слушала.
Правильно ли я сделала тогда — что промолчала? Нет. Я знаю.
Изменит ли это что-то сейчас? Тот момент — нет. Он прошёл.
Но вот этот — нет ещё.
Я вышла из ванной.
* * *
А вы бы ответили — или тоже промолчали? И если молчали — жалеете?
Если этот текст отозвался — поставьте сердечко. Такие истории должны быть услышаны.
