Нотариус назвал имя. Ирина Сергеевна Власова.
Я не сразу поняла. Переспросила. Он повторил — ровно, без интонации, как читают вслух телефонный справочник. Ирина Сергеевна Власова. Двухкомнатная квартира на Садовой, восемьдесят первого года постройки. Завещание составлено три года назад, заверено нотариально.
Я сидела на жёстком стуле в нотариальной конторе и смотрела на папку с документами. Синяя папка. Дешёвая, с металлической скрепкой. Почему-то именно на неё и смотрела.
Потом посмотрела на Алексея.
Он не был удивлён. Вот что я поняла в ту секунду. Не растерян, не в шоке — просто сидел и смотрел в стол. Как человек, который знает, чем закончится фильм, но всё равно досматривает.
Семь лет. Я думала — мы семья. Я, Алексей, его мать Людмила Петровна. Семь лет я ездила к ней через весь город — сначала дважды в неделю, потом каждый день. Варила. Убирала. Возила на анализы в районную поликлинику, сидела в очередях по два часа. Последние восемь месяцев почти не уходила из той квартиры совсем.
Она лежала и смотрела в потолок. Иногда разговаривала. Иногда молчала по нескольку дней. Я меняла бельё, делала перевязки, читала ей вслух — она любила детективы.
Я думала — она меня приняла. Пусть не сразу. Пусть первые два года смотрела так, словно я занимаю чужое место. Но потом, казалось, оттаяла. Стала звать Светочкой. Брала за руку.
Оказывается, одновременно с этим она ходила к нотариусу.
Три года назад. Когда я уже не отходила от неё. Когда Алексей приезжал по выходным — на два часа, с пакетом из «Перекрёстка» — и это считалось участием.
Нотариус спросил, есть ли у меня вопросы.
Вопросов не было. Была только синяя папка перед глазами и полная, абсолютная тишина внутри.
С Людмилой Петровной мы познакомились в первый же месяц после того, как я переехала к Алексею. Он привёз меня к ней на чай — в воскресенье, в одиннадцать утра.
Она открыла дверь, оглядела меня с ног до головы и сказала:
— Проходи. Тапочки справа.
Не «здравствуй». Не «рада познакомиться». Просто — тапочки справа.
Алексей тогда засмеялся, взял меня за руку. Шепнул: она всегда такая, не обращай внимания. Я не обращала. Я вообще старалась не обращать.
Квартира была старая, хрущёвская. Тесная. Пахло корвалолом и чем-то варёным. На стене в прихожей висела фотография — Алексей лет двадцати пяти, рядом женщина. Светловолосая. Я сразу поняла кто это. Спрашивать не стала.
За чаем Людмила Петровна говорила только с сыном. Со мной не грубила — просто не замечала. Я сидела, пила чай, ела пирог с яблоками. Пирог был хорошим. Потом мы уехали.
По дороге Алексей спросил как тебе. Я сказала: нормально. Он кивнул. Больше мы к этому не возвращались.
Первый раз я поехала к ней одна через полгода после свадьбы. Алексей попросил — у него была командировка, а мать нужно было отвезти в поликлинику на приём к кардиологу.
Я согласилась. Конечно.
Мы ехали в троллейбусе. Она сидела у окна, держала в руках чёрную сумку с документами. Молчала. За всю дорогу — ни слова.
В очереди просидели два часа. Я принесла ей воды из автомата. Она взяла, не поблагодарила. Я не ждала.
После приёма, когда мы уже спускались по лестнице, она сказала:
— Ирочка никогда не опаздывала.
Я остановилась на секунду. Потом продолжила идти.
— Ирочка возила меня на своей машине, — добавила она. — Алёша тогда только права получил, боялся по городу.
Я сказала: понятно.
— Они были хорошей парой, — произнесла она. — Просто не сложилось.
Мы вышли на улицу. Я поймала такси. Всю дорогу она смотрела в окно.
Я думала: она просто старый человек. Она скучает по прошлому. Это не про меня.
Дома Алексей спросил как прошло.
— Нормально, — сказала я.
— Она вела себя хорошо?
Я помолчала.
— Да. Хорошо.
Он обнял меня. Сказал: я знал, что вы подружитесь.
Я ничего не ответила.
Потом было ещё много таких поездок. Сначала раз в неделю. Потом чаще. Потом Людмиле Петровне стало хуже, и я стала приезжать каждый день. Алексей работал — серьёзная должность, командировки, совещания. Я работала бухгалтером в небольшой фирме, брала отгулы, копила переработки.
Постепенно уход стал моим. Полностью. Привычно. Как будто так и должно быть.
Она принимала это как должное. Иногда говорила спасибо — коротко, без интонации. Иногда гладила меня по руке. Один раз, когда мне было особенно тяжело — я не спала двое суток, она никак не могла успокоиться — она посмотрела на меня и сказала:
— Светочка. Ты хорошая.
Я заплакала тогда. Прямо там, на кухне, над кастрюлей с гречкой.
Думала — наконец-то. Думала — она меня приняла.
В нотариальной конторе пахло бумагой и старым деревом.
Нотариус сидел за большим столом, читал вслух. Голос у него был тихий и ровный. За окном шёл дождь — мелкий, осенний. По стеклу текли капли, одна обгоняла другую. Я следила за ними.
Потом я услышала имя.
Ирина Сергеевна Власова.
Я не поняла сразу. Переспросила. Нотариус поднял глаза, повторил. Ровно. Без удивления. Для него это была обычная среда.
Я посмотрела на Алексея.
Он смотрел в стол. Не на нотариуса. Не на меня. В стол, в одну точку. Руки лежали на коленях — спокойно, расслабленно. Как у человека, который ждёт автобус и знает расписание наизусть.
Семь лет.
Двести пятьдесят два раза я ехала на Садовую через весь город. Я считала потом. Восемь месяцев почти не уходила оттуда совсем. Меняла постельное бельё, кормила с ложки, читала детективы вслух. Агату Кристи. Она любила Агату Кристи.
Три года назад — пока я держала её за руку и думала, что мы наконец близкие люди, — она уже сходила к нотариусу.
На той же неделе. Может, через день после того как назвала меня Светочкой.
Нотариус что-то спрашивал. Голос его доходил как сквозь вату. Я смотрела на свои руки. Руки я знала хорошо — они стали другими за эти семь лет. Огрубели. На правой — маленький шрам от её кастрюли, горячей, я торопилась, уронила.
Алексей не поднимал глаз.
— Алёша, — сказала я.
Он поднял. Посмотрел на меня. В его взгляде не было ни извинения, ни объяснения — просто усталость. Как у человека, которому давно нужно было что-то сделать, и вот наконец сделали за него.
— Она так решила, — сказал он. — Это было её право.
— Ты знал.
Он не ответил. Это и был ответ.
Тишина.
Нотариус переложил бумаги.
Дождь за окном не прекращался.
Домой я ехала на метро. Одна. Алексей что-то говорил про машину, я сказала — не надо.
На «Проспекте Мира» вошла женщина с тяжёлыми сумками. Никто не встал. Я встала. Она поблагодарила, устроилась, достала телефон. Жизнь шла дальше. Обычная, осенняя, московская.
Дома я поставила чайник. Закрыла дверь. Не на цепочку — просто закрыла.
Я сидела на своей кухне — не на Садовой, а на своей — и пила чай. Тихо. Без никого. Впервые за долгое время мне не нужно было никуда ехать, никого кормить, ничего читать вслух.
Думала про Ирину. Интересно, знала ли она. Наверное, знала. Наверное, они разговаривали — Людмила Петровна и она — пока я меняла ей постельное бельё. Может, перезванивались.
Может, смеялись.
Не знаю. Гадать не буду.
Алексей написал в десять вечера: нам надо поговорить. Я прочитала. Убрала телефон. Чай уже остыл. Я встала, вылила, налила новый.
Никакого разговора не будет. Не потому что я обиделась. Просто разговаривать не о чем. Слова, которые он скажет, я уже слышала — внутри головы, пока ехала в метро. Все варианты. Она была пожилым человеком. Это её выбор. Ты же не из-за квартиры ухаживала.
Нет, не из-за квартиры.
Но и не для того, чтобы оказаться дурой.
Утром я позвонила на работу, взяла отгул. Записалась к юристу — просто узнать, какие есть варианты. Не потому что очень хотела судиться. Просто потому что имею право знать.
А потом сидела на кухне. Пила кофе — уже кофе, не чай. Смотрела в окно. Во дворе дворник сгребал листья. Медленно, методично. Куча росла.
Семь лет я обслуживала чужое решение.
Теперь буду принимать своё.
Стоило ли ей записываться к юристу — или уйти с этим достоинством и без суда? А вы бы пошли оспаривать или отпустили?
