Я узнала о дне рождения внука от соседки. Не от дочери — от соседки с третьего этажа, случайно, между разговором о погоде и ценах на картошку.
Аня вышла замуж три года назад. Максим с самого начала казался мне правильным — работает, не пьёт, на руках невесту носил. Я радовалась. Я думала, дочери повезло.
А потом звонки стали реже. Потом короче. Потом Аня начала говорить так, будто читает по бумажке — ровно, без интонации, всегда «всё хорошо, мама, не беспокойся». Я чувствовала — что-то не так. Но молчала. Боялась показаться той самой свекровью, которая лезет не в своё дело.
Оказалось, я молчала слишком долго.
Телефон лежал на кухонном столе экраном вверх.
Я поставила чайник, вытерла руки о полотенце и посмотрела на него. Ничего. Уже третья неделя — ничего. Последний раз Аня звонила двадцать второго, я запомнила, потому что в тот день у нас на работе был корпоратив и я вышла в коридор, чтобы не мешали. Пять минут. «Мама, всё хорошо, не беспокойся. Кирюша здоров. Да, Максим передаёт привет.» Привет он передавал. Сам никогда не брал трубку.
Я налила чай и подошла к холодильнику.
На дверце — три фотографии. Аня в школьной форме, первый класс, бант огромный, улыбка до ушей. Аня на выпускном — я тогда весь вечер проплакала от гордости. И Кирюша — год ему здесь, сидит на ковре, смотрит в камеру серьёзно, как маленький старичок. Этой фотографии уже четыре года. Новых Аня не присылала.
Я думала, что так бывает. Молодые, своя жизнь, ребёнок, работа, вечная усталость. Я сама в её возрасте не часто звонила маме — некогда было, крутилась одна с ней на руках после развода. Поэтому не давила. Поэтому ждала.
Раньше было иначе.
До свадьбы Аня приезжала каждые выходные. Приходила с Кирюшей, я готовила его любимые сырники, он рисовал фломастерами на старых газетах прямо на полу, а мы с Аней сидели на кухне и болтали обо всём — о работе, о соседях, о том, что она видела смешное видео и хочет мне показать. Обычные разговоры. Самые лучшие разговоры.
Последний раз они были у меня восемь месяцев назад.
Максим тогда зашёл ненадолго, постоял в коридоре, не разулся. Сказал, что у него дела, что заберёт Аню через два часа. Аня кивнула — быстро, как-то привычно, будто это был не вопрос, а команда. Я накрыла на стол, Кирюша съел один сырник и попросил ещё. Максим приехал через полтора часа. Раньше.
— Нам пора, — сказал он от двери.
Аня встала сразу. Не доела. Стала собирать Кирюшу.
— Может, чаю? — спросила я.
— В другой раз.
Я стояла у двери и смотрела, как они уходят. Кирюша обернулся с лестничной площадки:
— Баба Ира, пока!
— Пока, зайчик.
Больше они не приезжали.
Вечером я вышла во двор. Не потому что нужно было — просто в квартире стало тихо, а тишина в последнее время давила. На скамейке у подъезда сидела Тамара, моя соседка, мы с ней дружим ещё с тех пор, как Аня была маленькой.
— Чего смурная? — спросила она.
— Да так. Аня давно не звонит.
Тамара махнула рукой:
— Молодые, у них своя жизнь. Вот подрастёт Кирюша, сама будет бегать к тебе.
Я кивнула. Я думала так же. Я очень хотела думать так же.
Тамара помолчала, потом вспомнила что-то и сказала, как говорят о погоде:
— Слушай, а у твоего внука завтра день рождения, нет? Пять лет? Валентина с третьего говорила, они с Аниным мужем в одном доме живут, видела, как шары несли.
Я не сразу поняла, что она сказала.
Потом поняла.
Завтра.
День рождения Кирюши — завтра.
Мне не позвонили.
Я не спала всю ночь.
Лежала и смотрела в потолок. За окном шумела улица, потом затихла, потом снова — ранний мусоровоз, чьи-то каблуки по асфальту. А я лежала и думала об одном: как так получилось, что я узнала от Тамары.
Может, забыли? Закрутились, не успели позвонить?
Я знала, что не забыли. Пять лет внуку — не забывают.
Значит, не позвали.
Я встала в шесть, поставила чайник, села за стол. Телефон взяла в руки — и положила обратно. Рано. Подождала. В половину восьмого не выдержала, набрала Аню.
Недоступна.
Подождала ещё полчаса. Набрала снова.
— Мама.
Голос был ровный. Такой, каким она говорила последние месяцы — без интонации, без тепла, как будто отвечала не мне, а кому-то чужому.
— Аня, у вас всё хорошо?
— Да, всё нормально.
— У Кирюши сегодня день рождения?
Пауза. Короткая, но я её почувствовала.
— Да.
— Вы отмечаете?
— Да, отмечаем. — И сразу, быстро: — Мама, я спешу, мне надо—
— Аня. — Я не дала ей закончить. — Почему ты мне не сказала?
На фоне послышался голос. Мужской. Максим что-то спросил — я не разобрала слов, только интонацию. Короткую, требовательную.
— Мы отмечаем тихо, — сказала Аня. — Только мы. Без гостей.
— Я не гость.
Она не ответила.
— Аня, я бабушка Кирюши. Я—
— Мама, я перезвоню. — И отбила звонок.
Я сидела с телефоном в руке. За окном было серое апрельское утро, по стеклу ползли капли — не дождь, просто сырость. Я смотрела на эти капли и думала: «Только мы». Значит, решил он. Значит, Аня согласилась. Или не возражала. Что хуже — не знаю.
На полке в комнате стоял пакет. Я купила машинку ещё месяц назад — красную, с открывающимися дверцами, Кирюша такие любил. Всё ждала случая передать. Думала, Аня приедет или позовут в гости.
Я смотрела на этот пакет.
Потом встала, оделась и взяла его в руки.
Я понимала, что не надо. Что если она сказала «только мы» — значит, незваной приходить не стоит. Что Максим будет против. Что это может всё испортить окончательно.
Я думала: но ведь там Кирюша. Ему сегодня пять лет. Он ждёт подарков, задувает свечи, смеётся. А я сижу дома и смотрю на старую фотографию, где ему год.
Я думала: Аня не выгонит мать. Не при Кирюше. Не в его день рождения.
Я думала: один раз. Только обниму его и уйду.
Я оделась, взяла пакет и вышла из квартиры.
На улице было холодно. Апрель, а снег ещё не растаял до конца — серый, грязный, вдоль бордюров. Я шла к остановке и убеждала себя, что всё правильно. Что любая нормальная бабушка так бы сделала. Что потом Аня сама скажет спасибо.
Автобус шёл долго. Я сидела у окна, держала пакет на коленях и смотрела, как город медленно меняется — старые пятиэтажки, потом новостройки, ровные дома с одинаковыми окнами. Их район был новый, Ирина там бывала дважды за три года.
Я думала, что знаю свою дочь.
Я думала, что мать — это не гость, которого можно не звать.
Автобус остановился. Я вышла и сразу увидела их дом.
У подъезда — синие шары. Большая цифра пять, блестящая, на верёвочке. Детские голоса откуда-то сверху, музыка, смех. Праздник шёл полным ходом.
Я остановилась на секунду. Сжала ручки пакета.
И зашла в подъезд.
Лифт поднимался медленно.
Я смотрела на цифры над дверью — семь, восемь, девять. Слышала, как где-то наверху играет музыка. Детская, громкая, с каким-то мультяшным голосом. Кирюша любил мультики про машинки. Может, и сейчас любит. Я не знала. Я многого про него не знала уже.
Девятый этаж. Двери открылись.
Коридор длинный, одинаковые двери. Их квартира — последняя справа, я запомнила с первого раза, когда приезжала ещё до свадьбы помочь с переездом. Максим тогда таскал коробки, был вежливым, даже пошутил что-то. Я думала — хороший парень.
Я остановилась перед дверью.
За ней — голоса. Кирюшин смех, высокий, заливистый — такой, каким смеются только маленькие дети, всем телом. Что-то упало, зазвенело, кто-то засмеялся громче. Праздник. Настоящий, живой праздник — в двух сантиметрах от меня, за крашеной дверью.
Я нажала на звонок.
Голоса смолкли не сразу. Потом зашаркали шаги — лёгкие, быстрые. Аня.
Дверь открылась.
Она смотрела на меня секунду — и я успела увидеть всё. Сначала узнавание, потом что-то другое. Не радость. Не злость. Испуг.
Она постарела. Не так, как стареют от времени — иначе. Вокруг глаз — усталость, которой раньше не было. Плечи чуть ссутулены. Улыбки нет — она попыталась, но получилось что-то неправильное, вполовину.
— Мама. — Тихо. — Ты зачем приехала?
— Поздравить Кирюшу. — Я подняла пакет. — Я только на минуту. Дай обниму его и уйду.
Она не отступила от двери.
— Мама, не надо.
— Аня—
— Не сейчас. — Она говорила тихо, почти шёпотом, и всё время чуть оглядывалась назад. — Пожалуйста.
— Это день рождения моего внука.
— Я знаю. Но сейчас… не надо.
За её спиной — коридор, яркий свет, детские ботинки у стены. Чьи-то чужие ботинки — значит, гости всё-таки были. Только не я.
— Кто там, Ань?
Голос Максима. Спокойный, ровный — такой же, каким он всегда говорил. Без крика, без раздражения. Просто вопрос. Но Аня вздрогнула.
— Никто. — Она оглянулась. — Всё нормально.
Никто.
Я стояла на пороге и слышала, как она сказала «никто».
— Аня. — Я старалась говорить тихо, чтобы не слышали за дверью. — Что с тобой происходит? Я твоя мать. Скажи мне.
Что-то мелькнуло у неё в глазах — на секунду, быстро. Боль? Просьба? Я не успела понять.
— Мама, уходи. — Голос не дрогнул. — Я позвоню тебе потом.
— Когда потом? Через три недели? Через месяц?
— Мама.
— Аня, он тебя напугал? Ты можешь мне сказать? Я никуда не пойду, пока—
— Ань! — Максим уже шёл по коридору, я слышала шаги. — Кто там?
Аня посмотрела на меня. В глазах — ничего. Пустота, за которой что-то спрятано глубоко.
— Баба Ира приехала поздравить. — Она говорила уже не мне. — Я объяснила, что мы заняты.
Максим появился в коридоре. Встал за её плечом. Посмотрел на меня — спокойно, без злобы, почти равнодушно. Кивнул.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. — Я смотрела ему в глаза. — Я хочу увидеть внука.
— Сегодня не лучший день. — Он произнёс это так, будто объяснял что-то очевидное. — У нас гости, Кирюша устал. Аня вам позвонит.
— Ты запрещаешь мне видеть собственного внука?
Пауза.
— Я прошу не создавать неудобств в праздник.
Я смотрела на Аню. Она смотрела в пол.
— Баба Ира!
Детский голос из глубины квартиры — звонкий, неожиданный. Кирюша. Он услышал. Он бежал по коридору — я видела только секунду, как мелькнула его макушка за плечом Максима.
Максим шагнул назад, перекрыл коридор.
— Кирюш, иди к гостям. Мама сейчас придёт.
— Но там баба—
— Иди, сынок.
Голос ровный. Не злой. Просто — приказ.
Шаги затихли.
Аня подняла глаза. Посмотрела на меня — и я увидела: она знает. Всё понимает. И не двигается.
— Мама, прости. — Почти беззвучно. — Я позвоню.
Дверь закрылась.
Я стояла в пустом коридоре. В руках — пакет с красной машинкой. За дверью снова заиграла музыка, засмеялся Кирюша, зазвенела посуда.
Я нажала кнопку лифта.
Спустилась вниз.
Вышла на улицу. Синие шары у подъезда трепетали на ветру — цифра пять, блестящая, праздничная. Я прошла мимо, не останавливаясь, и пошла к остановке.
Только у скамейки, в квартале от их дома, я остановилась.
Села.
И не смогла встать ещё долго.
Домой я добралась только к вечеру.
Не потому что далеко — просто не могла сразу войти в квартиру. Сидела на своей скамейке у подъезда, той самой, где вчера Тамара сказала про шары. Тамара вышла через какое-то время, посмотрела на меня, ничего не спросила. Только села рядом и молчала. Хорошо молчала. Я была ей благодарна за это молчание.
Пакет с машинкой стоял у моих ног.
Я смотрела на него и думала: вот так и живут люди с нераскрытыми подарками. Купила, ждала, берегла. Некому отдать.
Потом Тамара ушла, а я поднялась к себе.
Поставила пакет на полку в комнате. Рядом с книгами, которые читала Ане в детстве. Сняла пальто, повесила. Прошла на кухню, включила свет. Телефон на столе — экраном вверх, как всегда.
Аня не позвонила.
* * *
Прошло полгода.
Один звонок был — в июне. Я услышала её голос и сразу поняла: она плачет, но старается, чтобы я не заметила. Говорила быстро, короткими фразами. Что у них всё хорошо. Что Кирюша пошёл в садик. Что она скоро позвонит нормально, просто сейчас занята.
— Аня, — сказала я. — Ты можешь приехать ко мне? Одна. Без него.
Пауза.
— Мама, не надо так.
— Как — так? Я хочу видеть дочь.
— Я позвоню. — И отбила.
Больше она не звонила.
Я написала сообщение в августе: «Аня, напиши хоть слово, что ты жива.» Галочки появились — прочитала. Ответа не было. Через день написала снова: «Я люблю тебя. Что бы ни было.» Снова галочки. Снова тишина.
Я думала: может, написать Максиму? Объяснить, попросить? Но что объяснять человеку, который закрыл дверь перед матерью в день рождения её внука и назвал это «не создавать неудобств».
Я думала: может, пойти снова? Стоять под дверью, пока не откроют?
Я думала много всего. И не делала ничего.
* * *
Сейчас ноябрь. За окном темно уже в пять вечера, и это темно — особенное, зимнее, тяжёлое. Я сижу на кухне. Чай давно остыл. Телефон молчит.
Я достала машинку из пакета сегодня впервые за полгода. Просто достала и поставила на стол перед собой. Красная, с открывающимися дверцами, блестящая. Кирюше сейчас пять с половиной. Он, наверное, уже другие игрушки любит. Он, наверное, уже и не помнит толком, кто такая баба Ира.
Или помнит. Дети помнят странное — запах, голос, какую-то мелочь. Может, он помнит сырники. Или как рисовал на газетах.
А может, и нет.
Я держу машинку в руках и думаю: когда это началось? Не тогда, когда закрылась дверь. Раньше. Гораздо раньше.
Когда Аня первый раз не приехала в выходные — я решила не звонить, не давить. Когда звонки стали короче — я убеждала себя: молодые, устают. Когда Максим увёз её от меня за полтора часа, не дав доесть — я промолчала. Стояла у двери и смотрела, как уходит моя дочь, и думала: главное не обидеть зятя. Главное не стать той самой тёщей.
Я так старалась не стать лишней.
И стала никем.
Дочь уходила медленно — встреча за встречей, звонок за звонком, месяц за месяцем. А я стояла и смотрела. И называла это мудростью. И называла это любовью — не мешать, не требовать, ждать.
Надо было говорить. Тогда, три года назад, когда он первый раз сказал «нам пора» и она встала не доев. Надо было сказать Ане — тихо, без скандала, просто: «Аня, ты видишь, что происходит? Ты видишь, как ты изменилась?» Может, она бы услышала. Может, нет. Но я бы попробовала.
Я не попробовала.
Боялась потерять дочь — и потеряла её, молча.
Машинка стоит на столе. Красная, блестящая, никому не нужная.
За окном темнота. Телефон молчит.
Я думала, что терпение — это любовь.
Оказалось, это просто трусость.
* * *
Вы бы поехали без предупреждения на день рождения внука — или это только ускорило разрыв? Напишите в комментариях.
Если история отозвалась — поставьте сердечко. Таких историй больше, чем кажется.
