Вернусь после декрета и всё будет как раньше. Восемь лет я работала в этой компании. Меня ценили.
Я ошибалась.
Я стояла у входа в офис и не могла заставить себя войти.
Полтора года дома. Пелёнки, бессонные ночи, детские крики. Я мечтала вернуться на работу — к людям, к делу, к себе прежней. А теперь стояла у двери и боялась.
Я думала, всё будет как раньше.
Дверь распахнулась. Алла выскочила с чашкой кофе, увидела меня и расплылась в улыбке.
— Марина! Наконец-то! Мы так соскучились!
Она обняла меня. Пахло её духами, кофе, офисной суетой. Я улыбнулась. Может, и правда всё будет нормально?
В бухгалтерии ничего не изменилось. Тот же стол у окна, тот же гул принтера, стук клавиатур. Я села, включила компьютер. Руки сами легли на клавиатуру — мышечная память. Восемь лет за этим столом.
— Марина, зайди ко мне, — раздался голос из коридора.
Виктор Сергеевич. Директор.
Я встала, поправила волосы. Прошла по коридору к его кабинету. Дверь была открыта. Он сидел за большим столом, улыбался.
— Проходи, проходи. Как дела? Как малышка?
— Хорошо. Соне уже полтора года.
— Молодец. — Он кивнул. — Слушай, Марина, я рад, что ты вернулась. Ты у нас профессионал, я всегда это ценил.
Я выдохнула. Значит, всё нормально.
— Но понимаешь, — он вздохнул, — сейчас у нас не самые лучшие времена. Кризис. Клиенты задерживают оплаты, бюджет урезали. Всем тяжело.
Я молчала. Куда он ведёт?
— Поэтому придётся временно, совсем ненадолго, урезать тебе зарплату. Наполовину. Ты же понимаешь — ты после декрета, нужно время войти в ритм, вспомнить всё. Через три месяца восстановим всё, как было. Договорились?
Наполовину.
Три месяца.
Я сжала руки на коленях.
— А если я… не соглашусь?
Он посмотрел на меня долго. Улыбка никуда не делась, но глаза стали холодными.
— Марина, я тебя понимаю. Но должность нужно удерживать. Если ты откажешься — я буду вынужден искать другого человека. Ты же не хочешь терять место?
Я не хотела.
Я кивнула.
— Отлично! — Он снова стал радушным. — Значит, договорились. Три месяца — и всё восстановим. Я держу слово.
Я вышла из кабинета. Ноги ватные. Вернулась к столу, села. Руки дрожали.
— Ну что, всё нормально? — спросила Алла.
— Да. Всё хорошо.
Я думала, что три месяца — это немного.
Весь день я разбиралась с накопившимися документами. Работы было на неделю вперёд. Я сидела до вечера, не поднимая головы. Устала, но держалась. Надо показать, что я не обуза. Что я справляюсь.
К концу дня Алла подошла ко мне. Оглянулась, наклонилась ближе.
— Марина, тебе тоже зарплату урезали?
Я кивнула.
— Сколько обещали? Три месяца?
— Да.
Алла вздохнула.
— Мне тоже обещали временно. Уже полгода прошло.
Холод пробежал по спине.
— Но Виктор Сергеевич сказал…
— Он всем так говорит. — Алла пожала плечами. — Может, тебе повезёт больше.
Я смотрела на неё. Не хотела верить.
Вечером я вернулась домой. Дочка спала. Муж Дмитрий сидел на кухне, смотрел телевизор.
— Ну как? Вышла на работу?
— Да.
— И как?
Я села напротив него.
— Зарплату урезали. Наполовину. Временно.
Он поднял глаза.
— Временно — это сколько?
— Три месяца.
Дмитрий хмыкнул.
— Посмотрим.
— Что посмотрим?
— Вернут ли через три месяца.
Я не ответила. Он встал, пошёл в комнату.
Я сидела на кухне одна. За стеной соседи смотрели какое-то шоу, слышался смех.
Я думала, что муж меня поддержит.
Я думала, что директор держит слово.
Я думала, что всё будет хорошо.
Прошло три месяца.
Я работала как проклятая. Приходила первой, уходила последней. Брала работу на дом. Дочка засыпала — я садилась за ноутбук. Хотела доказать, что я не обуза. Что я ценный сотрудник.
Я думала, если буду работать лучше всех, меня заметят.
В конце третьего месяца я набрала номер директора. Руки дрожали.
— Виктор Сергеевич, у вас есть минута?
— Конечно, Марина. Заходи.
Я вошла в кабинет. Он улыбался, как всегда.
— Слушаю тебя.
— Вы говорили, через три месяца зарплату восстановят…
Он вздохнул. Долго. Посмотрел на меня с сожалением.
— Марина, я понимаю. Но видишь, кризис ещё не прошёл. Клиенты до сих пор задерживают платежи. Давай ещё месяц подождём, хорошо? Потом обязательно вернём.
Ещё месяц.
— Обязательно?
— Даю слово.
Я вышла из кабинета. Села за стол. Стиснула зубы.
Ничего. Ещё месяц. Потерплю.
Я думала, надо просто подождать.
Прошёл месяц. Потом ещё один. Я не поднимала вопрос. Боялась показаться навязчивой. Работала ещё больше. Задерживалась до восьми вечера. Приходила в выходные, когда муж сидел с дочкой.
Дома Дмитрий молчал. Смотрел на меня так, будто я предала его.
— Сколько можно терпеть? — спросил он однажды вечером.
— Надо войти в ритм. Показать, что я справляюсь.
— Ты уже полгода справляешься. Они издеваются над тобой.
— Не издеваются. Просто кризис.
— Марина, очнись!
Я не хотела очнуться. Я хотела верить.
Я думала, он меня не понимает.
Я продолжала работать. Брала дополнительные задачи. Помогала коллегам. Делала всё идеально. Думала: они увидят, что я незаменима. Тогда вернут всё сами.
Это было ошибкой.
Чем лучше я работала, тем выгоднее им было держать меня на половине ставки. Я этого не понимала.
Прошло полгода с момента выхода из декрета.
Однажды утром я сидела в офисе. Голова раскалывалась. Последнюю неделю я почти не спала — то дочка болела, то работы было слишком много. Давление подскочило. Я пила таблетки горстями.
Алла принесла мне кофе.
— Ты как?
— Нормально.
— Нет, не нормально. — Она посмотрела на меня внимательно. — Марина, ты на себя посмотри. У тебя синяки под глазами, руки трясутся. Сколько можно?
— Скоро вернут зарплату.
— Да? — Алла усмехнулась. — Слышала, в соседний отдел взяли нового парня. Кирилла. На полную ставку.
Я замерла.
— Как на полную? При кризисе?
Алла пожала плечами.
— Вот и я удивилась. Говорят, создали новую должность. Странно, правда?
Новую должность.
При кризисе.
На полную ставку.
Я сидела и смотрела в экран. Цифры плыли перед глазами. Холод растёкся по груди.
— Это не моя должность, — тихо сказала я.
— Наверное, — согласилась Алла.
Она ушла. Я осталась одна.
Не моя должность.
Точно не моя.
Я думала, что верю в это.
Но руки дрожали.
Вечером дома муж спросил, как дела на работе.
— Нормально.
— Зарплату вернули?
— Нет.
Он ничего не ответил. Встал и ушёл в спальню. Дверь закрылась.
Я сидела на кухне. Дочка спала в коляске. За стеной соседи ругались — слышался крик, хлопанье дверьми.
Мы с мужем не ссорились. Мы просто перестали разговаривать.
Я достала телефон. Открыла калькулятор. Посчитала, сколько я недополучила за полгода.
Цифра была большой.
Слишком большой.
Я думала, это временно. Что скоро всё вернётся.
Но глубоко внутри я уже знала правду.
Они не собирались возвращать мне зарплату. Никогда.
Прошёл год.
Год с того дня, как я вышла из декрета.
Я больше не узнавала себя в зеркале. Похудела на десять килограммов. Волосы лезли клочьями. Под глазами синяки, которые не закрасить косметикой. Давление скакало каждый день. Я глотала таблетки и шла на работу.
Дома тишина. Муж почти не разговаривал. Только смотрел на меня иногда — долго, тяжело. Я отводила глаза.
Я думала, он меня разлюбил.
Мы не ссорились. Просто существовали рядом. Он работал, я работала. Дочку растили молча.
Однажды ночью я не выдержала.
— Ты меня презираешь?
Дмитрий лежал спиной ко мне.
— Нет.
— Тогда почему молчишь?
Он повернулся. Посмотрел.
— Потому что устал повторять одно и то же. Ты не слышишь меня. Год назад я сказал — увольняйся. Ты не послушала. Что мне теперь говорить?
Я не ответила.
Он прав.
Я думала, что докажу всем свою ценность. А доказала только, что меня можно использовать.
Утром я проснулась с решением.
Хватит.
Я пойду к Виктору Сергеевичу и скажу: или возвращайте полную ставку, или я ухожу. Прямо сейчас. Без разговоров «подожди ещё месяц».
Всю ночь я репетировала слова. Подбирала фразы. Твёрдые, спокойные. Я не буду просить. Я буду требовать.
Я пришла в офис раньше всех. Села за стол. Ждала, когда придёт директор.
В девять утра он появился. Прошёл по коридору в свой кабинет. Дверь осталась приоткрытой.
Я встала. Руки дрожали, но я сжала кулаки. Пошла к его кабинету.
Остановилась у двери.
И услышала голос.
— Слушай, насчёт Марины, — говорил Виктор Сергеевич. Он разговаривал по телефону. — Она начала качать права. Это плохой знак. Найди кого-то на замену. Нужен человек без завышенных ожиданий. Понимаешь? Гибкий. Не тот, кто будет требовать и ныть.
Пауза.
— Да, срочно. На её зарплату — ну, ту, что мы ей платим сейчас. Этого достаточно. Пусть кандидаты присылают резюме.
Я стояла у двери и не могла пошевелиться.
Найди замену.
Качает права.
Нужен гибкий человек.
Ноги подкосились. Я схватилась за стену.
Виктор Сергеевич продолжал:
— Марина хороший работник, не спорю. Но она стала слишком требовательной. А нам сейчас не нужны проблемы. Нужны исполнители.
Он повесил трубку.
Я отошла от двери. Тихо. Медленно. Вернулась к своему столу.
Села.
Руки не слушались. Я положила их на колени, сжала пальцы.
Дышать было трудно. Ком в горле давил изнутри.
Год.
Целый год я работала как проклятая. Задерживалась допоздна. Брала работу на дом. Теряла здоровье, портила отношения с мужем. Доказывала свою ценность.
А он просто искал мне замену.
Я думала, что если буду хорошо работать, меня оценят.
Я была дурой.
Алла вошла в комнату с кофе, увидела моё лицо.
— Марина, что случилось?
Я покачала головой.
— Ничего.
— Ты вся бледная. Тебе плохо?
— Нет. Всё хорошо.
Она не поверила, но не стала спрашивать. Поставила кофе на мой стол и ушла.
Я сидела и смотрела в экран. Не видела цифры. Не видела ничего.
В голове крутилась одна мысль: меня никогда не ценили.
Я для них — дешёвая рабочая сила. Опытный специалист на половине ставки. Использовать, пока терпит. А когда начнёт требовать — выбросить.
Я достала из ящика чистый лист бумаги. Открыла Word.
Напечатала:
«Заявление об увольнении по собственному желанию.»
Руки больше не дрожали.
Я думала, будет страшно. Что я не смогу.
Но внутри была только пустота. Холодная, спокойная пустота.
Я допечатала заявление. Распечатала. Подписала.
Встала и пошла к кабинету директора.
Постучала.
— Да, заходи.
Я вошла. Положила заявление на стол.
Виктор Сергеевич поднял глаза. Посмотрел на лист. Удивился.
— Марина, что это?
— Заявление.
— Я вижу. Но зачем так резко? Давай обсудим…
— Обсуждать нечего.
Он встал. Улыбнулся — тепло, по-отечески.
— Марина, не горячись. Понимаю, ты устала. Но мы же команда. Давай найдём решение.
Я посмотрела на него. На эту улыбку. На эти добрые глаза.
Год назад я верила им.
— Нет, — сказала я. — Не найдём.
Повернулась и вышла.
За спиной он что-то говорил. Я не слушала.
Вернулась к столу. Собрала свои вещи — кружку, фотографию дочки, блокнот. Положила всё в сумку.
Алла смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты что делаешь?
— Ухожу.
— Куда?
— Не знаю. Но здесь я больше не могу.
Я надела куртку. Взяла сумку.
Вышла из офиса.
На улице был холодный ветер. Я остановилась, подняла лицо к небу. Вдохнула.
Впервые за год почувствовала облегчение.
Я думала, будет страшно уходить.
А я просто устала бояться.
Дома муж открыл дверь и замер.
— Ты… уже вернулась?
— Я уволилась.
Он смотрел на меня долго. Потом кивнул.
— Наконец-то.
Не спросил «зачем», не спросил «как теперь». Просто обнял. Крепко, молча.
Я стояла в его объятиях и не плакала. Слёз не было. Была только усталость.
Я думала, почувствую облегчение. Свободу.
А чувствовала только пустоту.
Первую неделю я отдыхала. Спала, гуляла с дочкой, готовила. Не думала о работе. Не думала ни о чём.
Потом начала искать новое место.
Я разослала резюме в двадцать компаний. Ответили три.
На первом собеседовании спросили:
— Почему ушли с прежнего места?
Я не знала, что ответить. Сказала правду: урезали зарплату, не вернули.
HR посмотрела на меня со странным выражением.
— Понятно. Мы вам перезвоним.
Не перезвонили.
На втором собеседовании тоже спросили про причину ухода. Я соврала: сказала, что хотела сменить сферу.
Мне сказали, что я не подхожу.
На третьем собеседовании даже не спросили. Просто сказали: «У вас был большой перерыв. Декрет. Это риск для нас.»
Риск.
Я — риск.
Прошло два месяца. Деньги таяли. Ипотека, коммунальные, еда. Муж один не вытягивал. Я начала паниковать.
Искала дальше. Звонила, отправляла резюме. Снижала зарплатные ожидания. Сначала немного. Потом больше.
На пятый месяц после увольнения мне позвонили.
Маленькая фирма. Требовался бухгалтер. Зарплата — на двадцать процентов ниже, чем моя урезанная ставка на прежнем месте.
Я согласилась.
Сейчас я работаю здесь третий месяц.
Офис тесный, три человека, старые компьютеры. Директор — женщина лет пятидесяти, строгая, но честная. Она не обещает золотых гор. Платит вовремя. Не врёт.
Зарплата меньше. Намного меньше.
Но хоть без обмана.
Вчера ночью я не могла уснуть. Встала, пошла на кухню. Села за стол. Достала калькулятор.
Посчитала.
Если бы я ушла сразу, в первый месяц — когда Алла предупредила меня — я бы начала искать работу тогда. Может, нашла бы что-то лучше. Потеряла бы два-три месяца зарплаты. Не больше.
Вместо этого я отдала год.
Год жизни, здоровья, нервов. Год, когда дочка росла, а я пропадала на работе. Год, когда отношения с мужем висели на волоске.
Я работала на износ. Доказывала свою ценность людям, которым было всё равно.
И что я получила?
Потерянный год. Испорченное здоровье. Новую работу за меньшие деньги.
Я думала, терпение и труд будут вознаграждены.
Оказалось — только использованы.
Я сидела на кухне. За окном темнота. Дочка спала в комнате. Дмитрий спал. Тишина.
Я достала телефон. Открыла калькулятор. Посчитала, сколько я недополучила за год на той работе.
Потом посчитала, сколько теряю сейчас — на новой работе по сравнению с той зарплатой, что была до декрета.
Цифры смотрели на меня с экрана.
Я проиграла.
Как ни крути — я проиграла.
Если бы ушла сразу — потеряла бы меньше. Если бы осталась — меня бы выжили через месяц-два, и я искала бы работу в ещё худшем состоянии.
Выбор был только между «плохо» и «ещё хуже».
И я выбрала «ещё хуже».
Слёзы покатились по щекам. Я не сдерживала их.
Встала. Подошла к спальне. Посмотрела на спящую дочку. Она лежала, раскинув руки, спокойная, маленькая.
Я хотела для неё лучшей жизни.
А отдала год своей — впустую.
Людям, которым было всё равно.
Я думала, что любовь к работе и преданность компании что-то значат.
Но они ничего не значат, если тебя не ценят.
Я думала, что молчание и терпение — это сила.
А это просто способ дать себя использовать.
Теперь я знаю: когда тебя обесценивают — уходи сразу. В первый день. В первый месяц. Не жди. Не верь обещаниям. Не доказывай свою ценность тем, кто решил, что ты её не стоишь.
Но я поняла это слишком поздно.
Я села на край кровати. Посмотрела на дочку.
— Прости, — прошептала я. — Я хотела как лучше.
Она спала. Не слышала.
А я сидела в темноте и плакала. Тихо, чтобы не разбудить.
Плакала о потерянном годе. О потерянной вере в справедливость.
О том, что иногда не бывает правильных решений. Бывают только разные степени поражения.
И я выбрала самую горькую.
А вы бы ушли сразу или тоже попытались доказать свою ценность? Легко советовать, когда не ты кормишь ребёнка и платишь ипотеку… Напишите в комментариях — как бы поступили вы?
