Я узнала об этом случайно. Просто листала телефон в субботу утром — и увидела фото. Моя лучшая подруга. Мой бывший муж. Сердечко в подписи.
Мы дружили с седьмого класса. Тридцать три года. Она сидела рядом, когда я подавала на развод. Держала меня за руку, говорила: ты сильная, ты справишься. Я верила каждому слову.
Позвонила ей сразу. Лена взяла трубку спокойно, будто ждала. Предложила встретиться, поговорить. Я согласилась — думала, будет объяснение. Может, извинение.
Мы пришли в наше кафе, сели за наш столик. Она посмотрела на меня ровно и сказала: «Ну и что? Ты же сама от него ушла».
Я сидела и не понимала. Не про него — про неё. Про нас. Про тридцать три года.
Суббота начиналась как все субботы последнего года.
Я встала в восемь, поставила чайник, достала кружку. Та самая — белая, с отбитой ручкой, которую всё собиралась выбросить и не выбрасывала. Пока чайник грелся, смотрела в окно. Двор был пустой. Голые тополя, серое небо, чья-то машина с незачищенным снегом на крыше. Февраль.
Я думала, что одиночество — это временно. Что год — большой срок, и я уже почти привыкла. Что скоро станет легче.
Собственно, так оно и было. По крайней мере, я так думала.
После развода я ждала, что будет хуже. Что не смогу спать, что буду реветь по ночам, что всё развалится. Но ничего не развалилось. Катя звонила раз в неделю, на работе был аврал, который не оставлял времени думать. И Лена — Лена была рядом почти каждые выходные. Приезжала, привозила что-нибудь к чаю, садилась на мою кухню и слушала. Я рассказывала — про Андрея, про прожитые годы, про то, что не жалею, но всё равно больно. Она кивала, иногда говорила что-то умное, иногда просто молчала рядом.
Я думала — вот что такое настоящая дружба.
Тридцать три года. С седьмого класса. Разные мужья, разные города — она несколько лет жила в Питере, потом вернулась. Разные работы. А всё равно — свои. Я знала, как она пьёт кофе, сколько сахара кладёт, какие фильмы не любит. Она знала про меня всё. Я думала — всё.
Оказалось, не всё знала я.
В ту субботу я сидела на кухне с телефоном — просто листала ленту, без цели. Фотографии чужих детей, реклама, чьи-то завтраки. Потом попалась сторис Лены. Кафе, свечка на столе, бокал вина. Край чьего-то рукава рядом. Мужской. Я даже не остановилась — мало ли с кем она сидит.
Но что-то кольнуло.
Я не сразу поняла — что. Просто пальцы сами зашли на страницу Андрея. Он почти ничего не выкладывал — за весь год несколько фотографий с рыбалки, какие-то репосты. Я почти не заходила туда. А тут зашла.
Фото было выложено три дня назад. Ресторан, не наш район. Они сидят за столиком — Андрей и Лена. Он смотрит в объектив, она смотрит на него. Подпись — от Лены, в комментарии. Одно сердечко.
Я поставила кружку на стол. Чай расплескался. Я не заметила.
Сидела и смотрела в экран. Потом отложила телефон. Потом снова взяла. Снова посмотрела — может, почудилось?
Не почудилось.
Руки были спокойные. Это было странно — я ожидала, что задрожат. Но нет. Просто холод какой-то внутри, как форточку открыли.
Я думала — сейчас позвоню, и она объяснит. Скажет что-нибудь. Что они просто встретились случайно. Что это не то, что я думаю.
Я думала — должно быть объяснение.
Набрала её номер.
Лена взяла трубку после второго гудка.
— Привет. — Голос ровный, будто я звоню просто так, в субботу утром, без причины.
— Лен. Я видела фото.
Пауза. Секунды три. Потом:
— Давай встретимся. Поговорим нормально.
Не «какое фото». Не «что ты имеешь в виду». Сразу — давай встретимся. Я тогда не обратила на это внимания. Я думала — она хочет объяснить. Хочет сказать что-то важное, что по телефону не скажешь.
Я согласилась.
Мы договорились на час дня. Наше кафе — то самое, на Ленинской, куда ходили лет десять. Угловой столик у окна, кофе с молоком, иногда что-нибудь к нему. Там я рассказывала ей про Андрея ещё когда мы только познакомились. Там мы отмечали её сорок лет. Там я плакала прошлой весной, через месяц после того, как он забрал вещи.
Я думала — раз она выбрала это место, значит, хочет говорить честно. По-нашему. Как всегда.
Это была моя ошибка.
Нужно было остаться дома. Поговорить по телефону — коротко, без кафе, без угловых столиков и общих воспоминаний. Но я поехала. Оделась, накрасилась даже — зачем-то. Ехала в маршрутке и уговаривала себя: сейчас она объяснит, и всё встанет на место. Может, они просто дружат. Может, встретились случайно. Может, это недавно и она сама не знала, как сказать.
Я очень хотела, чтобы было объяснение.
Лена уже сидела за нашим столиком. Пальто на спинке стула, кофе перед ней — успела заказать. Выглядела хорошо. Накрашена, волосы уложены. Я подошла, села напротив. Она посмотрела на меня спокойно.
— Ты давно? — спросила я.
— Месяца четыре, — сказала она. — Примерно.
Четыре месяца. Я посчитала. Осень. Я тогда как раз рассказывала ей, что начинаю отпускать. Что злость прошла. Что, кажется, становится легче.
— Почему не сказала?
Она чуть пожала плечами.
— Ира, ну и что? Ты же сама от него ушла. Он свободный человек. Я свободный человек.
Я смотрела на неё.
— Лен. Мы подруги тридцать три года.
— Вот именно, — сказала она. — Поэтому я и говорю тебе сейчас, а не молчу.
Официантка подошла, спросила, что буду. Я заказала кофе — не потому что хотела, просто чтобы что-то сделать руками.
Я пыталась ещё раз. Сказала — дело не в Андрее. Дело в том, что она слушала меня всё это время. Все мои разговоры про боль, про обиду, про то, каким он был в конце. И при этом — уже была с ним. Или начинала быть.
Лена посмотрела в окно. Потом обратно на меня.
— Ира, ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что живу свою жизнь?
Ком в горле встал так, что я не сразу смогла ответить.
— Я хочу, чтобы ты поняла, что сделала.
— Я ничего не сделала тебе плохого, — сказала она. Тихо, без злости. Почти устало.
Кофе принесли. Я не притронулась.
Лена допила свой. Достала кошелёк, положила деньги на стол — ровно за два кофе, аккуратно, под солонку. Встала, надела пальто.
— Ты успокоишься — позвони, — сказала она. И вышла.
Я сидела и смотрела на деньги под солонкой. На два кофе. Поровну. Как всегда считалась.
За окном она шла по тротуару — быстро, не оглядывалась. Я смотрела, пока не скрылась за углом.
Официантка убрала её чашку.
Я всё сидела.
Домой я ехала молча.
В маршрутке было душно, пахло мокрой одеждой и чьей-то едой. Я смотрела в окно — серые дома, снег вдоль дороги, светофоры. Думала о том, что надо было не ехать. Надо было остаться дома и не видеть этого лица — спокойного, почти снисходительного. «Ты успокоишься — позвони».
Я думала — позвоню. Когда-нибудь. Наверное.
В лифте нажала девятый этаж. Лампочка мигнула на седьмом, потом выровнялась. Двери открылись. Я зашла в квартиру, не разулась сразу — просто встала в коридоре. Пальто не сняла. Постояла так минуту. Потом прошла на кухню, села на стул.
На столе так и стояла кружка с утра. Холодный чай. Рядом телефон.
Я смотрела на телефон и думала — кому позвонить. Раньше в таких случаях я звонила Лене.
Набрала Катю.
Гудки. Три, четыре. Катя взяла.
— Мам, привет. — Голос живой, она была чем-то занята. Фон — музыка, негромко.
— Привет, — сказала я.
— Как ты?
— Нормально. А ты чего? Что-то случилось?
Я помолчала секунду.
— Кать. Ты знала?
Тишина. Музыка на фоне стихла — она, наверное, вышла в другую комнату.
— Мам…
— Знала или нет?
Пауза была длинная. Слишком длинная.
— Папа сказал мне в ноябре. Попросил… подождать. Говорил, что сам тебе скажет.
Ноябрь.
Я посчитала. Три месяца. Три месяца Катя знала. Звонила мне раз в неделю, спрашивала как дела, слушала. Три месяца.
— Он так и не сказал, — произнесла я.
— Я знаю. Мам, прости. Я не знала, как… Я не хотела тебя расстраивать. Я думала, он сам…
Она заплакала. Я слышала, как она пытается сдержаться — дыхание сбивается, замолкает.
— Катя, — сказала я. — Не плачь.
— Прости меня.
— Всё нормально.
Это было неправдой. Но я не могла слышать, как она плачет, и молчать.
Мы ещё немного поговорили — ни о чём, просто чтобы закончить нормально. Я сказала, что устала, что ляжет пораньше. Она сказала, что приедет в воскресенье. Я сказала — хорошо, приезжай.
Положила трубку.
Последняя. Я была последней, кто узнал. Катя — три месяца. Лена — четыре. Андрей, само собой, знал с самого начала. Может, кто-то ещё знал — коллеги, общие знакомые. Кто видел их вместе в том ресторане и просто промолчал.
Все знали.
Я встала, надела куртку поверх пальто — просто машинально — и вышла из квартиры. Спустилась не на лифте, пешком. Девять этажей вниз. Толкнула дверь подъезда.
Двор был пустой. Фонарь у скамейки не горел. Я села — прямо так, в пальто и куртке поверх, на холодные доски. Над головой тополь без листьев. В окнах соседнего дома свет — там жили люди, варили ужин, смотрели телевизор.
Жизнь шла.
Я сидела и думала — странно, что не плачу. Внутри было что-то плотное, тяжёлое. Не злость. Не обида даже. Что-то другое, для чего я не сразу нашла слово.
Потом нашла.
Пустота.
Прошло три месяца.
Лена не звонила. Я тоже. Андрей написал один раз — короткое сообщение, в феврале: «Надеюсь, ты в порядке». Я прочитала и не ответила. Что тут отвечать.
Катя приезжает по воскресеньям. Мы пьём чай, она рассказывает про работу, я слушаю. Про отца не говорим — негласно, без договорённости. Просто не говорим, и всё. Иногда я замечаю, что она смотрит на меня с виноватым выражением. Я делаю вид, что не замечаю. Не её вина — она была между двух огней. Она дочь, а не судья.
Жизнь идёт.
По утрам я встаю, ставлю чайник, смотрю в окно. Двор, тополя, машины. Всё то же самое. Фикус на подоконнике я всё-таки выбросила — засох окончательно. Купила маленький кактус. Говорят, их сложно убить.
Я думала, что самое тяжёлое — это развод. Что больнее уже не будет. Оказалось, может.
По ночам, когда не спится, я прокручиваю разговоры. Не тот, в кафе — тот как раз вспоминать не хочется. Другие. Все наши разговоры за этот год. Лена сидит на моей кухне, держит кружку двумя руками. Слушает. Кивает. Говорит — он не ценил тебя. Говорит — ты заслуживаешь лучшего. Говорит — ты сильная, ты справишься.
Теперь я слышу это по-другому.
Она слушала меня — и запоминала. Не для того, чтобы помочь. Для себя. Я рассказывала, в чём он был плох со мной — и она, наверное, думала: со мной будет иначе. Я жаловалась на его молчание, на усталость, на то, что мы стали чужими. Она сидела и слушала. И ждала.
Я думала, что она — подруга. Что это называется дружбой. Тридцать три года я так думала.
Была ли она плохим человеком? Я долго искала ответ на этот вопрос. Наверное, нет. Наверное, она просто любила его — давно, ещё до меня. Молчала, ждала, дождалась. Она не разрушала мой брак — я сама его оставила. Всё так. Формально — всё так.
Но она слушала, как я плачу. И не сказала.
Вот что я не могу ей простить. Не Андрея. Не четыре месяца. А то, что сидела рядом и молчала, пока я думала, что она — моя.
Однажды вечером я достала старые фотографии. Мы с Леной — восьмой класс, школьный двор, смеёмся. Потом — её свадьба, я свидетельница. Потом моя — она рядом, держит букет. Потом — просто годы. Дни рождения, отпуска, случайные снимки на кухне.
Я смотрела долго. Потом убрала обратно в конверт. Убрала в ящик. Закрыла.
Я думала — дружба это навсегда. Я думала — есть люди, которые не предают. Я думала, что знаю человека, если знаю его тридцать три года.
Оказывается, можно не знать.
Можно сидеть рядом столько лет — и всё равно смотреть в разные стороны. Она видела меня как часть его жизни. Как временное. Я видела её как свою.
Теперь по утрам я встаю одна. Ставлю чайник. Смотрю на кактус на подоконнике. За окном — тот же двор, те же тополя.
Только звонить больше некому.
А вы как считаете — подруга имеет право встречаться с бывшим мужем? Или это та черта, которую не переступают? Напишите в комментариях — мне правда интересно, как вы это видите.
Если история задела — поставьте лайк. Здесь таких историй много. Подпишитесь, чтобы не пропустить следующую.
