Фотография стояла на полке три года. Артём, маленький, лет пяти — смеётся, голова запрокинута. Я сама её туда поставила. Теперь убрала. Не могу смотреть.
Я растила его одна с четырёх лет. Работала на полутора ставках, отказалась от второго замужества, возила на секции, сидела над уроками. Думала: всё для него, всё ради него. Думала, он это понимает.
А потом он привёл её. Галину. Сорок восемь лет. Старше меня на четыре года. Я стояла на пороге своей кухни и не знала — смеяться или плакать.
Сейчас Артём не берёт трубку уже четыре месяца. Я сама виновата? Или всё-таки он?
Фотография на полке исчезла сама собой — в тот вечер, когда он ушёл и хлопнул дверью. Я её не убирала. Просто однажды увидела, что смотреть на неё не могу, и переложила в ящик комода. Лицом вниз.
Артём привёл Галину в октябре прошлого года. Позвонил за три дня: «Мам, приеду в субботу, познакомлю с девушкой». Я обрадовалась. Думала — наконец-то. Ему двадцать семь, пора уже. Напекла пирогов, купила хорошего чая, достала скатерть, которую берегла для праздников.
Они пришли в половину третьего.
Сначала я увидела Артёма — улыбается, глаза живые, держит её за руку. Потом увидела её.
Я думала, будет какая-нибудь Настя. Или Катя. Молодая, смущается, говорит тихо.
А вошла женщина. Не девочка — именно женщина. Уверенная, спокойная, в хорошем пальто. Красивая — не стану врать. Но я сразу увидела морщины у глаз, чуть тронутые сединой виски. Она протянула мне руку:
— Галина. Очень рада познакомиться.
Голос ровный. Без заискивания, без робости — как равная с равной.
Я пожала ей руку и пошла ставить чайник. Просто чтобы повернуться спиной и перевести дух.
За столом она говорила складно — про своё агентство, про последнюю поездку в Грузию, спрашивала меня про работу. Артём смотрел на неё так, как я никогда раньше не видела. Мягко. Преданно. Я ела пирог и считала в голове.
Ей сорок восемь. Ему двадцать семь. Разница двадцать один год.
Она на четыре года старше меня.
Мне стало физически плохо — как будто желудок опустился куда-то вниз. Я улыбалась, кивала, подкладывала гостье пирог. А внутри колотилось одно: это ненормально. Это ненормально. Это ненормально.
Когда они ушли, я позвонила Нине.
— Ты не поверишь, — сказала я.
— Поверю, — ответила она. — Рассказывай.
Я рассказала. Нина помолчала секунду.
— Ну и что?
— Как что? Нина, ей сорок восемь лет!
— А тебе?
— При чём тут я?!
— Ирин, ну взрослый мужик, сам решает.
Я положила трубку. Говорить с ней дальше не могла. Думала, хоть подруга поймёт. Не поняла.
Ночью я не спала. Лежала и думала: может, это просто увлечение? Пройдёт. У молодых бывает — тянет к зрелым, опытным. Наиграется и найдёт себе ровесницу. Я думала, нужно просто подождать и не делать резких движений.
Я ошибалась.
Артём стал привозить её каждые две-три недели. Галина приходила с вином или с чем-нибудь к чаю — всегда уместным, всегда хорошим. Держалась ровно. Не лезла с разговорами, если я молчала, не пыталась понравиться силой.
Это раздражало меня даже больше, чем если бы она заискивала.
Я ждала повода. Ошибки. Хоть какой-нибудь трещины, за которую можно было бы ухватиться.
В декабре не выдержала. Артём позвонил в воскресенье, сказал, что они собираются вместе встречать Новый год — с её друзьями на даче где-то под Серпуховом. Я сказала:
— А я?
— Мам, ты же каждый год у тёти Веры.
— Это не значит, что ты не должен меня приглашать.
Он помолчал.
— Мы можем зайти к тебе двадцать девятого.
— Зайти. Понятно.
Я сказала ему тогда то, что не следовало. Сказала, что не понимаю, как он может связаться с женщиной, которая его старше на двадцать лет. Что через десять лет она будет старухой, а ему ещё жить и жить. Что детей у них не будет — какие дети в сорок восемь? Что она, скорее всего, сама ищет молодого, чтобы было кому стакан воды подать.
Артём слушал молча.
— Ты закончила? — спросил он.
— Нет, — сказала я. — Я хочу, чтобы ты подумал. Хорошо подумал.
— Я думал. Полтора года думал, пока она сама не соглашалась.
Я не ожидала этого. Замерла.
— Она не соглашалась?
— Нет. Именно из-за возраста. Я её уговаривал.
Я думала, что это меняет дело. Что теперь смогу говорить с ним иначе. Но вместо этого сказала:
— Значит, она умная женщина. Жаль, что ты её не послушал.
Артём попрощался коротко и повесил трубку.
Это было моей главной ошибкой — но я тогда этого не понимала. Думала, что просто говорю правду. Думала, что мать обязана говорить правду, даже если это больно. Думала, что он расстроится и одумается.
В январе он перестал звонить первым. Я звонила сама — он отвечал, но коротко. «Всё нормально, мам». «Работаю». «Не знаю, когда получится заехать».
А в феврале позвонила соседка его подруги — мы были знакомы шапочно. Голос виноватый:
— Ирина Сергеевна, я, наверное, не должна… Но вы же мама. Артём с Галиной подали заявление. В конце января.
Я держала телефон и молчала.
Подали заявление. Без меня. Меня не позвали. Меня не спросили.
Нина принесла в офис пирожки из столовой и поставила передо мной без слов. Знала — когда мне плохо, я не ем сама, надо подсунуть.
— Расскажи, — сказала она.
Я рассказала про заявление. Нина жевала пирожок и слушала. Потом сказала:
— Ты ему ставила ультиматум?
— Я говорила, что думаю.
— Ирина. Ты ставила ультиматум?
Я отвела глаза.
— Я сказала, что если он на ней женится — я на свадьбу не приду. И что не смогу называть её невесткой.
Нина положила пирожок.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я мать. Я имею право на своё мнение.
— Имеешь. Только он тоже имеет право тебя не слушать.
Я позвонила Артёму в тот же вечер. Он ответил — впервые за три недели взял трубку сразу.
— Артём, нам надо поговорить.
— Мам.
— Я узнала про заявление.
Пауза.
— От кого?
— Не важно. Почему ты мне не сказал?
— Потому что знал, как ты отреагируешь.
— Как?
— Вот так. Именно так.
Голос у него был не злой. Усталый. Это было хуже злости.
Я попросила встретиться. Он согласился — без Галины, в кафе рядом с его работой. Маленькое место на Таганке, пластиковые стулья, кофе за двести восемьдесят рублей. Я приехала раньше, сидела и смотрела на дверь.
Артём пришёл точно. Поцеловал меня в щёку — привычно, как всегда. Сел напротив. Заказал американо.
— Мам, я тебя люблю, — сказал он сразу. — Ты это знаешь.
— Знаю.
— Но я не буду её бросать. И прошу тебя принять это.
— Артём, она старше тебя на двадцать лет. Она старше меня на четыре года. Ты понимаешь, что это значит?
— Я понимаю, что я с ней счастлив.
— Сейчас счастлив. А через десять лет?
— Мам. — Он посмотрел на меня прямо. — Ты растила меня одна. Я это знаю. Я за это благодарен. Правда. Но ты не можешь прожить мою жизнь вместо меня.
Ком встал в горле. Я сжала стакан с кофе.
— Я только хочу тебе добра.
— Я знаю. Но добро — это не всегда то, что ты считаешь правильным.
Я думала, что смогу его переубедить при встрече. Думала — увидит меня, вспомнит, как я всё делала для него, и дрогнет. Не дрогнул.
— Галина будет на свадьбе, — сказал он тихо. — Я очень хочу, чтобы ты тоже была. Но если ты придёшь и устроишь сцену — лучше не приходи.
— Я твоя мать.
— Да. И поэтому прошу: просто приди. Просто будь рядом. Больше ничего.
Я встала. Не смогла сидеть дольше.
— Я подумаю, — сказала я.
Вышла на улицу. Февраль, холодно, маршрутка не идёт. Я стояла на остановке и не чувствовала мороза.
Думала: он выбрал её. Окончательно. Меня он тоже позвал, но — на каких условиях. Молчать. Улыбаться. Принять.
Я не знала, умею ли я так.
Прошёл год. Или чуть больше. Я перестала считать месяцы.
Они расписались в мае. Я не пришла.
Сказала себе: не могу. Честно — не могла. Стоять там, улыбаться, смотреть, как мой сын надевает кольцо женщине, которая ровесница мне — у меня не хватило бы сил. Я бы сорвалась. Наговорила бы лишнего. Лучше не приходить, чем испортить.
Так я себе объясняла.
Артём позвонил вечером того же дня. Один раз. Я не взяла трубку.
Он больше не звонил.
Сейчас сижу на кухне. Холодильник гудит, за окном темнеет рано — уже в шесть вечера почти ночь. На столе стынет чай, который я заварила и забыла выпить.
Нина говорит, что надо первой сделать шаг. Позвонить, извиниться, попроситься на встречу. «Ты же мать, — говорит она. — Тебе и карты в руки».
Я каждую ночь думаю об этом. Беру телефон. Нахожу его номер. Смотрю на экран.
И кладу обратно.
Я думала, что он одумается. Не одумался.
Я думала, что материнская любовь — это аргумент. Оказалось, нет.
Я думала, что имею право решать, что для него хорошо. Но право это было только в моей голове.
Нина на прошлой неделе обмолвилась — случайно, осеклась сразу. Галина беременна. Ей сорок девять. Врачи, говорит, наблюдают внимательно. Но она беременна.
Я сидела и слушала, как Нина замолкала и извинялась. А потом долго смотрела в стену.
Я говорила ему — у вас не будет детей. Я была уверена в этом. Это был мой главный аргумент.
Я ошибалась и в этом тоже.
Где-то у него растёт ребёнок. Мой внук или внучка. И я не знаю — мальчик или девочка. И меня, скорее всего, не позовут.
Фотография всё ещё лежит в ящике комода. Лицом вниз.
Я не знаю, достану ли её когда-нибудь.
* * *
Скажите честно: Ирина — жертва или сама разрушила то, что имела? А вы бы приняли такой выбор сына?
Если история задела — поставьте лайк и подпишитесь. Здесь каждую неделю — настоящие истории настоящих людей.
