Я думала, материнская любовь — это навсегда. Что мой сын оценит всё, что я для него сделала. Я растила его одна, отказывала себе во всём, работала до изнеможения. А когда он попросил переоформить квартиру, даже не сомневалась — он же мой ребёнок, не обманет.
Я ошибалась.
Я сидела на диване и смотрела на фотографию. Дима, пять лет, в синей куртке. Улыбается, обнимает плюшевого медведя. Я помнила этот день — мы гуляли в парке, я купила ему мороженое. Последние деньги отдала, но он был так счастлив.
Тридцать лет прошло.
Я взяла телефон, набрала номер сына. Длинные гудки. Не берёт.
Я думала, он просто занят. У него же бизнес, дела. Мне казалось, что он обязательно перезвонит вечером, как раньше. Но вечером тоже молчание.
Положила телефон на стол и посмотрела на квартиру. Две комнаты, третий этаж. Старый паркет, который я сама лакировала двадцать лет назад. Диван с потёртыми подлокотниками — купила ещё когда Диме было десять. Обои выцвели, но менять не на что. Пенсии хватает только на еду и коммуналку.
Это моя жизнь. Вся — в этих стенах.
На следующий день раздался звонок в дверь. Я выглянула в глазок и сердце забилось — Дима. Он редко приезжал без предупреждения.
Открыла дверь. Сын стоял с пакетом в руках, улыбался.
— Мам, привет. Я торт принёс.
Я обняла его. Он пах дорогим одеколоном, костюм новый. Бизнес, видимо, идёт хорошо.
Мы сели на кухне. Я заварила чай, достала тарелки. Дима рассказывал о работе, о новых контрактах. Потом помолчал и посмотрел на меня серьёзно.
— Мам, я встретил девушку.
У меня перехватило дыхание от счастливой неожиданности.
— Правда? Димочка! Расскажи!
Он улыбнулся.
— Алину зовут. Ей двадцать восемь. Познакомились три месяца назад. Хочу её тебе представить. Мы… планируем пожениться.
Я схватила его за руку.
— Дима! Я так рада! Наконец-то ты устроишь личную жизнь!
Встала, подошла к шкафу. Достала конверт из-за банок с крупой. Протянула сыну.
— Вот. Я копила. На твою свадьбу. Тридцать тысяч. Это всё, что смогла. Но ты возьми.
Дима взял конверт, посмотрел внутрь. Кивнул.
— Спасибо, мам.
Мы допили чай. Потом Дима откинулся на спинку стула и снова посмотрел на меня. Лицо стало деловым.
— Мам, мне нужна твоя помощь.
— Конечно, Димочка. Что угодно.
Он помолчал.
— У меня бизнес растёт. Контракты большие. Налоги тоже большие. Бухгалтер посоветовал… оптимизировать. Понимаешь, если собственность будет оформлена на физическое лицо, а не на меня как предпринимателя, можно сэкономить. Легально, всё по закону.
Я кивнула, хотя мало что поняла.
— И что ты хочешь?
Дима посмотрел мне в глаза.
— Давай переоформим квартиру на меня. Формально. На бумаге. Ты же всё равно здесь живёшь. Ничего не изменится. Просто документы.
Я замерла.
Он продолжал:
— Мам, ну ты же мне доверяешь? Я не выгоню тебя. Это же твоя квартира. Просто для налоговой будет написано, что владелец — я.
Я думала секунду. Потом ещё. Внутри что-то сжалось, но я отмахнулась от этого чувства.
— Дим, но это же… моя квартира. Я её купила тридцать лет назад. На свои деньги.
— Мам, я же не отбираю её. Просто бумага. Ты останешься жить здесь. Всё как есть.
Я встала, прошлась по кухне. Руки дрожали. Села обратно.
— Дай подумать.
Дима кивнул.
— Конечно. Только недолго, ладно? Мне нужно до конца месяца документы подать.
Он ушёл через полчаса. Я осталась сидеть на кухне. Темнело. Я не включала свет.
Вечером пришла соседка Надя. Мы дружили тридцать лет, жили в одном подъезде. Она на девятом этаже, я на третьем.
— Танюш, что случилось? Ты какая-то бледная.
Я рассказала. Надя слушала и качала головой.
— Не делай этого.
— Почему?
— Потому что это твоя квартира! Зачем её переписывать?
— Но он же мой сын. Он не обманет.
Надя взяла меня за руку.
— Таня. Не делай. Пожалуйста. Это опасно.
Я отняла руку.
— Ты не понимаешь. У него бизнес. Ему нужна моя помощь. Я всю жизнь ему помогала. И сейчас помогу.
Надя вздохнула.
— Ты сама знаешь.
Она ушла. Я сидела одна.
Я думала, что Дима не обманет. Он же мой ребёнок. Я родила его, вырастила одна. Муж ушёл, когда Диме был год. Я работала на двух работах, отказывала себе в еде, чтобы он был сыт. Учила, лечила, одевала. Отдала ему всё.
Он не может меня предать.
Через три дня мы с Димой поехали к нотариусу. Я села в его машину — новая, кожаные сиденья. У меня таких денег никогда не было.
В офисе пахло бумагой и кофе. Нотариус — женщина в очках — разложила передо мной документы.
— Договор дарения, — сказала она. — Вы дарите квартиру сыну. Добровольно и безвозмездно. Прочитайте, пожалуйста.
Я читала. Буквы плыли. Юридические термины не понимала.
— Там всё правильно, мам, — сказал Дима. — Подписывай.
Я взяла ручку. Рука дрожала.
Я думала, что делаю правильно. Что помогаю сыну. Что это просто бумага.
Подписала.
Прошёл месяц.
Дима не звонил. Я звонила сама — он отвечал коротко.
— Занят, мам. Потом поговорим.
— Дим, как дела? Может, приедешь?
— Мам, не сейчас. У меня аврал на работе.
Я клала трубку и сидела на кухне. Внутри что-то сжималось. Холодок под рёбрами.
Я думала, что он просто устал. Бизнес, контракты, свадьба на носу. Конечно, ему не до меня. Потом всё наладится.
Но холодок не проходил.
Однажды вечером Дима позвонил сам.
— Мам, завтра приеду. С Алиной. Хочу вас познакомить.
Я заметалась по квартире. Вымыла полы, вытерла пыль. Купила торт — последние деньги потратила. Приготовила всё, что было в холодильнике: салат, котлеты, пирожки. Хотелось, чтобы невестке понравилось.
Они пришли к шести вечера. Я открыла дверь — Дима и рядом высокая девушка. Худая, длинные волосы, яркая помада. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Но улыбка не дошла до глаз.
— Здравствуйте, — сказала Алина.
— Проходите, проходите! Я так рада вас видеть!
Они вошли. Алина огляделась по сторонам. Лицо её было неподвижным. Она смотрела на старый диван, на выцветшие обои, на трещину на потолке.
— Здесь всё… старое, — сказала она тихо, но я услышала.
Дима кашлянул.
— Мам, ну что ты стоишь? Накрывай на стол.
Я суетилась. Накрыла, расставила тарелки. Они сели. Алина взяла вилку, поковыряла салат. Попробовала. Отложила вилку.
— Спасибо, но я не голодна.
Я смотрела на неё. Внутри что-то оборвалось.
— Может, чаю?
— Нет, спасибо.
Дима ел молча. Я сидела на краешке стула, руки на коленях.
Алина встала, прошлась по комнате. Провела пальцем по подоконнику.
— Обои совсем облезли. И мебель старая. Всё надо менять.
Я молчала.
Я думала — промолчу. Не буду портить отношения. Она же невестка будущая. Надо быть выше конфликтов.
Дима допил чай, посмотрел на часы.
— Мам, нам пора. Спасибо за угощение.
Они ушли быстро. Дверь закрылась.
Я стояла посреди кухни. Стол накрытый. Еда нетронутая. Я потратила последние деньги на торт, который даже не попробовали.
Села на стул. Руки дрожали.
Через полчаса постучали в дверь. Надя.
— Танюш, видела я их. Кто это был?
— Невеста Димы. Алина.
Надя присела рядом.
— И как?
Я пожала плечами.
— Нормально.
— Танюш. Ты видела, как она смотрела? Будто хозяйка уже. Будто оценивала, сколько тут всё стоит.
— Ты преувеличиваешь, Надь. Просто девушка молодая. Привыкла к другому. У них же деньги есть.
Надя взяла меня за руку.
— Я тебя прошу. Будь осторожна. Что-то мне не нравится всё это.
Я отняла руку.
— Надя, всё нормально. Ты волнуешься зря.
Она вздохнула и ушла.
Я осталась одна. Села на диван. Телефон лежал рядом.
Я думала позвонить Диме. Спросить — всё ли в порядке? Может, поговорить о том, что меня тревожит?
Но не позвонила.
Боялась. Боялась конфликта. Боялась, что он разозлится, обидится. Что скажет: «Мам, не лезь в мою жизнь.»
Я думала, что само рассосётся. Что это просто свадебные нервы. Что когда поженятся, всё наладится.
Прошла ещё неделя.
Дима не звонил. Я тоже не звонила — ждала.
Потом однажды вечером телефон зазвонил. Дима.
— Мам, завтра приеду. Нам надо серьёзно поговорить.
Голос был странный. Твёрдый. Официальный.
— О чём, Димочка?
— Завтра. Приеду в шесть.
Он положил трубку.
Я сидела с телефоном в руках. Сердце колотилось. Ладони вспотели.
Всю ночь не спала. Ворочалась. Думала — о чём он хочет говорить? Может, свадьбу назначили? Может, пригласят меня помочь с организацией?
Но внутри холодок рос. Ледяной шар под рёбрами.
Я думала, что это моё паранойя. Что я накручиваю себя. Что всё хорошо.
Утром встала, умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Серое лицо. Синяки под глазами.
Весь день ходила по квартире. Убиралась, хотя чисто было. Перемывала посуду. Вытирала пыль.
К шести вечера села на диван. Ждала.
В дверь позвонили ровно в шесть.
Я открыла.
Дима. И рядом Алина.
Они вошли. Сели за стол на кухне. Я налила чай. Руки тряслись — чашка звякнула о блюдце.
Дима посмотрел на меня.
— Мам, мы с Алиной решили. Женимся через два месяца.
Я улыбнулась.
— Дим, я так рада!
Он не улыбнулся.
— И будем жить здесь.
Я замерла. Чашка замерла на полпути к губам.
— Здесь?
— Да. В этой квартире.
Алина кивнула.
— Нам нужна квартира. Съёмная дорогая. А тут своя.
Я смотрела на них. Не понимала.
— Но… я же здесь живу.
Дима откинулся на спинку стула.
— Тебе придётся съехать.
Тишина.
Я не могла вымолвить слова. Открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Как это — съехать?
— Ну как. Найти другое жильё. Съёмное.
— Дим… это моя квартира.
Он посмотрел на меня холодно.
— Была твоя. Теперь моя. Юридически. Ты сама подписала дарственную, мам. Забыла?
Мир качнулся.
Алина достала телефон, посмотрела в него.
— Мы планируем ремонт. Всё здесь переделать. Так что вам нужно освободить квартиру к концу месяца. Максимум.
Я смотрела на них. Это был сон. Кошмар.
— Димочка… ты же обещал. Ты сказал — это просто бумага. Что я останусь жить здесь.
Дима встал.
— Мам, не устраивай сцен. Квартира моя. По закону. И мы имеем право здесь жить.
Я вскочила. Схватила его за руку.
— Дима! Как ты можешь?! Я тебя родила! Вырастила одна! Всё тебе отдала! Работала на двух работах! Отказывала себе во всём!
Он отнял руку. Резко.
— Я не просил меня рожать. Это был твой выбор, мам. Твоё решение. А квартира — это моё право.
Слёзы хлынули. Я не могла их остановить.
— Димочка, пожалуйста…
Алина встала.
— Мы пойдём. До конца месяца. Освободите квартиру.
Они пошли к двери. Дима не обернулся.
Дверь хлопнула.
Я стояла посреди кухни.
Ноги подкосились. Села на пол. Прямо там, у стола.
Плакала. Выла. Не могла дышать.
Я не помнила, как прошла эта ночь. Лежала на кровати, смотрела в потолок. Слёзы сами текли по щекам.
К утру встала. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало — чужое лицо. Опухшее, красные глаза.
Надо что-то делать.
Я оделась. Вышла из квартиры. Спустилась по лестнице — лифт не стала вызывать, боялась встретить соседей. Не хотела, чтобы кто-то видел меня такой.
На улице был холодный ветер. Декабрь.
Я шла по району. Смотрела на объявления на столбах: «Сдаю комнату», «Сдаю однушку». Номера телефонов записывала в блокнот.
Вернулась домой. Села на кухне. Достала телефон.
Набрала первый номер.
— Алло, здравствуйте. У вас комната сдаётся?
— Да.
— Сколько в месяц?
— Пятнадцать тысяч. Плюс коммуналка.
У меня пенсия восемнадцать тысяч.
— А можно… дешевле? Я пенсионерка.
Пауза.
— Сколько вам лет?
— Пятьдесят восемь.
— Извините, не сдаём пенсионерам.
Гудки.
Я набрала второй номер. Третий. Четвёртый.
Везде одно и то же:
— Сколько лет? Пенсионерка? Нет, извините.
— У нас только молодым сдаём.
— Нет, не подходите.
Я положила телефон. Руки дрожали.
Денег на съёмное жильё нет. Никто не хочет сдавать пенсионерке. Некуда идти.
Я думала — может, он передумает? Может, просто испугать хотел? Сейчас приедет и скажет: «Мам, прости. Я пошутил.»
Но телефон молчал.
Вечером пришла Надя. Увидела меня — села рядом.
— Танюш. Что случилось?
Я рассказала. Всё. Надя слушала, и лицо её становилось всё жёстче.
— Сволочь, — выдохнула она. — Родного сына так назвать… но сволочь.
Она обняла меня.
— Поживёшь у меня. Пока не найдёшь что-то.
Я заплакала.
— Надь, я не могу. Ты сама одна живёшь. Я буду обузой.
— Не говори глупости. У меня две комнаты. В одной я, во второй ты. Решено.
Я вцепилась в неё.
— Надя… что мне делать? Может, есть способ… вернуть квартиру?
Надя помолчала.
— Иди к юристу. Узнай. Может, есть шанс.
На следующий день я нашла адрес юридической консультации. Бесплатной — денег на платную не было.
Маленький офис в старом здании. Я поднялась на третий этаж по тёмной лестнице. Дверь с табличкой: «Юридические услуги».
Внутри — тесная комната. Стол завален папками. За столом — женщина лет сорока. Усталое лицо.
— Здравствуйте. Присаживайтесь. Что случилось?
Я села. Достала документы. Рассказала всё.
Юрист слушала. Потом взяла документы, стала читать. Листала. Молчала.
Часы на стене громко тикали.
Наконец она подняла глаза.
— К сожалению, вернуть квартиру будет почти невозможно.
Я замерла.
— Почему?
— Вы подписали договор дарения. Добровольно. Нотариус подтвердит — вы были в здравом уме, понимали, что делаете. Не было ни угроз, ни насилия. Вы сами передали собственность.
— Но он обманул меня! Обещал, что я останусь жить там!
Юрист вздохнула.
— Устные обещания в суде не доказать. Есть только документ. А в нём чётко написано — дарение. Безвозмездное и безусловное.
Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Неужели ничего нельзя сделать?
— Теоретически можно попытаться оспорить дарение. Но для этого нужны веские основания. Например, если бы вас заставили подписать под угрозой. Или если бы вы были недееспособны. Но у вас ничего этого нет.
Она помолчала. Потом добавила:
— И есть ещё кое-что. Я проверила по базе. Ваш сын уже заложил эту квартиру.
Я не поняла.
— Как — заложил?
— Взял кредит под залог квартиры. В банке. Это значит, что даже если вы выиграете суд — а шансы почти нулевые — банк будет первым в очереди на эту недвижимость. Потому что кредит ещё не выплачен.
Всё поплыло перед глазами.
— То есть… квартиру я уже не верну. Никогда.
Юрист посмотрела на меня с сочувствием.
— Боюсь, что так. Мне очень жаль.
Я встала. Ноги не слушались. Вышла из офиса.
На улице было холодно. Снег начал падать.
Я шла и не чувствовала ни холода, ни снега.
Я думала — как же так? Как можно было быть такой дурой? Как я могла подписать бумагу, не прочитав? Как могла поверить?
Но я знала ответ.
Потому что это мой сын. Потому что я его любила. Потому что думала, что он меня тоже любит.
Вернулась домой. Села на диван.
Телефон лежал рядом. Я смотрела на него.
Набрала номер Димы.
Долгие гудки. Потом он взял трубку.
— Да, мам.
— Дима… я была у юриста.
Молчание.
— И?
— Мне сказали… что ты заложил квартиру. Взял кредит.
— Ну и что? Это моя квартира. Я имею право.
Голос холодный. Равнодушный.
— Дима… зачем? Зачем ты так со мной?
Он вздохнул.
— Мам, не начинай. Мне нужны были деньги на бизнес. Квартира — это актив. Я его использовал. Всё по закону.
— Но ты же обещал…
— Мам, хватит. Я занят. И вообще — освободи квартиру уже. Времени мало.
Он положил трубку.
Я сидела с телефоном в руках.
Пустота внутри.
Через неделю Дима прислал сообщение: «До конца месяца. Освободи квартиру.»
Я начала собирать вещи. Медленно. Каждая вещь — это память.
Вот кастрюля, в которой я варила кашу Диме, когда он был маленький.
Вот покрывало, которое я купила, когда он пошёл в первый класс.
Вот фотоальбом. Мы с ним на море. Ему десять лет. Улыбается.
Я складывала всё в коробки. Плакала. Не могла остановиться.
Тридцать лет жизни. Вся моя жизнь — в этих стенах.
А теперь надо уходить.
Надя помогала. Молча. Обнимала меня, когда я не могла больше.
— Всё будет хорошо, Танюш. Переживём.
Но я не верила, что будет хорошо.
Последний день в квартире.
Я ходила по комнатам. Пустым. Коробки стояли у двери. Надя сказала, что её племянник поможет перевезти их на девятый этаж.
Я провела рукой по стене. По подоконнику. По дверному косяку — здесь я мерила Димину рост каждый год. Карандашные отметки. Чёрточки с датами.
Пять лет. Шесть. Десять. Пятнадцать.
Стёрли их при ремонте? Или оставят?
Дверь открылась. Я обернулась.
Дима. Один.
Он вошёл. Огляделся.
— Всё собрала?
Я кивнула. Горло сжалось — не могла говорить.
— Ключи оставь на столе.
Я достала ключи из кармана. Положила на стол. Медленно. Рука дрожала.
— Дима…
Он посмотрел на меня.
— Не надо, мам. Всё уже решено.
— Я просто хотела спросить… почему?
Он пожал плечами.
— Нам нужна была квартира. Ты всё равно скоро умрёшь. Это моё наследство. Просто получил раньше.
Я замерла.
Он сказал это просто. Спокойно. Будто говорил о погоде.
— Ты… ты правда так думаешь?
— А что не так? Ты мать. Родила меня. Это твой выбор был. А я имею право жить своей жизнью. И квартира мне нужнее. У меня семья будет, дети. А ты одна.
Слёзы душили. Я сжала кулаки.
— Я тебя растила одна. Отказывала себе во всём. Работала до изнеможения. Отдала тебе всю жизнь.
Дима достал телефон, посмотрел в экран.
— Я не просил тебя жертвовать. Это были твои решения, мам.
Он пошёл к двери. Обернулся.
— Надеюсь, больше не будешь звонить по пустякам. У меня своя жизнь.
Дверь закрылась.
Я стояла посреди пустой квартиры.
Мой сын. Которого я родила. Выносила. Любила всю жизнь.
Сказал мне: «Ты всё равно скоро умрёшь.»
Ноги подкосились. Я села на пол. Прямо там, на голый паркет.
Выла. Не плакала — выла.
Надя забрала меня через час. Обняла, увела.
На девятом этаже её квартира была такой же, как моя. Та же планировка. Но чужая.
Надя показала мне комнату.
— Это теперь твоя. Располагайся.
Я поставила коробки в угол. Села на диван.
— Надь… спасибо. Я постараюсь быстро найти что-то своё.
Надя села рядом.
— Танюш, не спеши. Поживи тут. Мне не тяжело.
Но я знала — она врёт. Ей тяжело. У неё своя жизнь. А тут я — обуза.
Прошла неделя. Две. Месяц.
Я искала работу. Пенсии восемнадцать тысяч — мало. Надо хотя бы помогать Наде с едой, с коммуналкой.
Нашла вакансию уборщицы в магазине. Приняли. Шесть тысяч в месяц. Но хоть что-то.
Я вставала в шесть утра. Шла мыть полы, протирать полки. Вечером возвращалась — ноги гудели, спина болела.
Надя встречала с ужином.
— Танюш, ты себя убьёшь так.
— Надо, Надь. Не могу на твоей шее сидеть.
Ночами я лежала и смотрела в потолок. Думала.
Я думала, что материнская любовь — это навсегда. Что связь между матерью и ребёнком нерушима. Что я для него всё. Что он оценит. Поймёт. Когда-нибудь.
А он просто использовал меня. Всю жизнь. Брал то, что нужно. А когда забрал последнее — выбросил.
Прошло полгода.
Июнь. Жара.
Я возвращалась с работы. Шла через двор. И увидела их.
Дима и Алина. Шли из подъезда. Смеялись. Держались за руки.
Алина беременная. Живот уже большой.
Я замерла.
Дима поднял голову. Наши глаза встретились.
Он посмотрел на меня. Секунду.
Потом отвернулся.
Они прошли мимо. Будто меня нет. Будто я пустое место.
Я стояла и смотрела им вслед.
Мой сын. Моя кровь.
Прошёл мимо. Не поздоровался. Даже не кивнул.
Я пришла домой — к Наде, у меня же дома нет. Села на кухне.
Надя налила чай.
— Видела их?
Я кивнула.
— Она беременна.
— Знаю. Соседи говорили.
Я держала чашку. Чай остывал.
— Надь… у меня будет внук. Или внучка. И я его не увижу. Никогда.
Надя молчала. Что тут скажешь?
Я думала — может, когда ребёнок родится, Дима смягчится? Вспомнит, что у него есть мать? Позвонит?
Но телефон молчал.
Ночью я сидела на кухне. За окном темнота.
Надя спала. Я не могла.
Я думала о своей жизни. Тридцать два года я растила сына. Одна. Муж ушёл — и я не сломалась. Работала, тянула. Отказывала себе в еде, в одежде, в отдыхе. Всё — ему. Лучшее — ему.
Я верила, что он вырастет хорошим человеком. Что он будет мне опорой. Что в старости мы будем вместе.
Я думала, что жертвую не зря.
А он просто забрал всё — и ушёл.
Квартиру. Деньги. Даже себя самого забрал.
И я осталась ни с чем.
Чужая. В чужой квартире. Без дома. Без сына. Без будущего.
Я вспомнила тот день у нотариуса. Как подписывала бумаги. Как рука дрожала. Как внутри шептало: «Не надо.»
Но я не послушала. Потому что любила. Потому что доверяла.
Теперь я знаю: любовь может быть односторонней. Можно отдать всю жизнь человеку — а он просто использует это. И ничего не почувствует.
Я думала, что материнская любовь особенная. Что она защитит, сбережёт, вернётся.
Оказалось — любовь была только с одной стороны.
Всю жизнь я любила одна.
Любовь не всегда взаимна — даже между матерью и ребёнком.
А вы бы переоформили квартиру на своего ребёнка, если бы он попросил? Или материнская любовь и доверие — это не повод терять голову?
Если история задела — поставьте лайк. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые рассказы о том, как жизнь преподносит уроки.
