Я лежала на родильном столе, когда свекровь выхватила ножницы из рук врача. «Это традиция нашей семьи,» — сказала она. Я кричала. Андрей молчал.
Но началось всё раньше. За три года до этого дня.
Я резала огурцы для салата, когда Галина Петровна вошла на кухню. Без стука. Она никогда не стучала — это же её сын живёт здесь, значит, и её дом.
— Огурцы? — Она качнула головой, словно я предложила ребёнку яд. — Нельзя. Вздутие у малыша будет. Я же говорила — только варёное.
Я молча убрала огурцы обратно в холодильник. Андрей сидел за столом, уткнувшись в телефон. Не поднял глаз.
Я думала, после свадьбы мы заживём отдельно. Но Галина Петровна сказала: «Зачем вам снимать, когда у нас двушка пустует?» Андрей кивнул: «Мам права, зачем деньги выбрасывать?»
Три года. Я терпела три года.
Живот тянул — девятый месяц, ходить тяжело. Я опустилась на стул, придержалась за край стола. Галина Петровна придвинула тарелку с гречкой:
— Ешь. Молоко разгонять надо.
Я не хотела гречку. Хотела огурцы. Но я ела.
Днём свекровь принесла пакет — старые распашонки, пожелтевшие от времени чепчики.
— Вот, из дома принесла. В моих Андрюша рос.
Я смотрела на эти тряпки и думала о новеньких бодиках, которые купила на прошлой неделе. Белые, с зайчиками.
— Спасибо, — выдавила я. — Но я уже купила новые.
Лицо Галины Петровны вытянулось.
— То есть моё не подходит?
Андрей поднял голову от телефона:
— Лен, мама же старалась…
Я взяла пакет. Кивнула. Сказала «спасибо» ещё раз.
Я думала, я стану хорошей невесткой, если буду соглашаться. Я думала, Галина Петровна меня полюбит.
Вечером я стояла на балконе, звонила Ирине. Шептала в телефон:
— Она опять про роддом. Хочет, чтобы я в четвёртый легла, где она рожала. Говорит, там традиция — родню пускают.
Ирина вздохнула на том конце:
— Лен, беги от них. Это не семья — это тюрьма.
Я молчала. Внизу во дворе дети гоняли мяч. Я положила руку на живот. Сын толкнулся изнутри.
— Я не могу, — сказала я. — Это же семья. Ради ребёнка надо терпеть.
— Ради ребёнка надо иметь позвоночник, — отрезала Ирина.
Я положила трубку. Вернулась в квартиру. Галина Петровна накрывала на стол — опять гречка, опять варёная курица. Пахло укропом и чесноком. Стены давили.
Ночью я лежала на боку — живот огромный, спать невозможно. Андрей храпел. Я смотрела в потолок и думала: «Я думала, после свадьбы всё наладится. Потом думала — после беременности. Теперь думаю — после родов. Когда же?»
Низ живота потянуло. Резко. Я вздохнула.
Ещё раз.
Потом ещё.
— Андрей, — толкнула я его в плечо. — Кажется, началось.
Он вскочил, замотал головой, пытаясь проснуться. Схватил телефон.
— Одевайся, поехали.
Я натянула спортивные штаны, куртку. Схватки шли каждые десять минут. Андрей тащил сумку, я держалась за стену.
В машине он завёл мотор, выехал со двора. И достал телефон.
— Мам, едем в роддом.
Я услышала крик Галины Петровны из трубки:
— Я сейчас приеду! Не начинайте без меня!
— Андрей, — я схватила его за руку. — Не надо…
Он посмотрел на меня удивлённо:
— Лен, мама переживает. Ну что такого?
Схватка накрыла меня. Я дышала, считала, сжимала зубы.
Я думала: «Что такого?»
Всё.
В приёмном покое меня оформили быстро — схватки шли каждые семь минут. Медсестра провела в родзал, помогла лечь на кровать. Холодная клеёнка, яркий свет в глаза. Пахло хлоркой.
Врач Ковалёва — женщина лет сорока пяти, в очках — осмотрела меня, кивнула:
— Раскрытие четыре сантиметра. Скоро начнём. Вы молодец, дышите правильно.
Я вцепилась в край кровати. Схватка накрыла волной — я дышала, как учили на курсах. Раз-два-три. Выдох.
Андрей стоял у стены, бледный. Смотрел в телефон.
— Она уже выехала, — сказал он.
Я не успела ответить — дверь распахнулась.
Галина Петровна. В халате поверх зимнего пальто, платок съехал набок, лицо решительное. Она влетела в родзал, как к себе домой.
— Я здесь! — объявила она.
Ковалёва обернулась, нахмурилась:
— Вы не можете здесь находиться. Это родзал, стерильная зона.
Галина Петровна даже не замедлилась:
— Я бабушка. Имею право. Так было всегда в нашем роду — бабушка присутствует при родах.
— Какой род? — Ковалёва шагнула к ней. — Роды — медицинская процедура, здесь только персонал.
Я думала, врач её остановит. Я думала, сейчас вызовут охрану.
Галина Петровна выпрямилась, голос стал громче:
— Вы что, традиции не уважаете? Я сама здесь рожала! Заведующая Маргарита Львовна меня знает!
Схватка. Я закричала — боль раздирала пополам. Сжала зубы, вцепилась в металлические поручни.
— Андрей… — выдохнула я. — Скажи ей… пусть выйдет…
Он стоял у стены. Мялся. Переминался с ноги на ногу.
— Мам, — тихо сказал он. — Может, правда, подождёшь снаружи?
Галина Петровна развернулась к нему:
— Ты что, против матери? Я же добра хочу! Хочу внука встретить по-человечески!
Андрей опустил глаза.
Молчал.
Я смотрела на него сквозь пелену боли. Он отвернулся к окну.
Не защитил.
Ковалёва растерянно посмотрела на меня, потом на свекровь. Развела руками:
— Я вызову заведующую…
— Вызывайте, — отрезала Галина Петровна и уселась на стул в углу. — Я никуда не уйду.
Схватки шли одна за одной. Я теряла счёт времени — только боль, дыхание, белый потолок. Ковалёва командовала: «Тужься. Ещё. Хорошо.»
Галина Петровна сидела в углу. Смотрела. Ждала.
Последняя потуга — я кричала, рвала что-то внутри себя. И вдруг — тишина. Потом крик.
Детский крик.
— Мальчик, — сказала Ковалёва.
Она подняла мокрое красное тельце, положила мне на живот. Тёплый. Скользкий. Кричит. Я прижала его к себе, заплакала — от облегчения, от счастья, от боли.
Мой сын.
Галина Петровна поднялась со стула. Шагнула вперёд.
— Дайте мне ножницы.
Ковалёва обернулась:
— Что?
— Ножницы. Пуповину перережу я. — Голос свекрови был спокойным, уверенным. — Это традиция нашей семьи. Бабушка перерезает пуповину.
Я подняла голову:
— Нет…
Ковалёва в шоке:
— Это абсурд! Я не могу…
Галина Петровна шагнула к столику с инструментами, выхватила ножницы из стерильного лотка. Оттолкнула врача рукой.
— Я сказала — дайте!
— Нет! — закричала я. — Не смейте!
Щелчок.
Ножницы сомкнулись. Пуповина перерезана.
Галина Петровна выпрямилась, посмотрела на меня торжествующе:
— Вот так. Теперь он наш.
Я смотрела на неё. На Андрея — он стоял у стены, бледный, молчал. Смотрел в пол.
Ковалёва забрала ребёнка, понесла к весам. Руки у неё дрожали.
А я лежала на этой холодной кровати и думала: «Я думала, роды — это святое. Самое личное. Но даже сюда она влезла.»
И он молчал.
Предательство.
Меня перевели в послеродовую палату через два часа. Четыре кровати, три заняты. Пахло молоком и детскими пелёнками. У окна стояли кроватки на колёсиках — в одной спал мой сын.
Я лежала и смотрела в потолок. Руки дрожали.
Медсестра принесла его на кормление — завёрнутый в белую пелёнку, сопящий. Я взяла его, прижала к груди. Он зацепился за сосок, начал сосать. Тёплый. Живой.
Мой.
Но я не могла перестать думать о ножницах. О щелчке. О лице Галины Петровны — торжествующем.
«Теперь он наш.»
Я думала, это моё. Мой ребёнок, мои роды, мой момент. Но она влезла. И Андрей молчал.
Утром пришла Галина Петровна. Без стука — просто распахнула дверь палаты, вошла с пакетами. Бульон в банке, пирожки в фольге.
— Принесла поесть. Тебе молоко разгонять надо.
Я молчала. Смотрела на неё и не узнавала — вот эта женщина вчера выхватила ножницы из рук врача. Вот эта.
Галина Петровна поставила пакеты на тумбочку, заглядянула в кроватку:
— Похож на Андрея. Наш мальчик.
Я сжала кулаки под одеялом.
— Вы не имели права, — выдавила я шёпотом.
Она обернулась, удивлённо подняла брови:
— Что?
— Вы не имели права перерезать пуповину. Это была не ваша роль.
Галина Петровна вздохнула, словно я сказала глупость:
— Лена, я же по традиции. Так в нашей семье всегда было. Ты неблагодарная.
Она развернулась и вышла. Дверь хлопнула.
Я легла на бок, прижала подушку к лицу. Плакала тихо, чтобы соседки не слышали.
Вечером пришёл Андрей. С цветами — розы в целлофане. Поцеловал меня в лоб, заглянул в кроватку:
— Красавец. Как ты?
Я села на кровати, посмотрела на него:
— Ты понимаешь, что она сделала? Она вторглась в роды. Оттолкнула врача. Перерезала пуповину.
Андрей вздохнул, поставил цветы на тумбочку:
— Лен, ну успокойся. Мама переживала, хотела помочь.
— Помочь? — Я почувствовала, как голос дрожит. — Она отобрала у меня этот момент!
Он потёр лицо руками, раздражённо:
— Лен, главное — сын здоров. Не драматизируй. Пуповину кто-то же должен был перерезать, какая разница?
Какая разница.
Я посмотрела на него — на мужа, которого любила три года. Который сейчас стоял передо мной и говорил: «Какая разница?»
— Уйди, — сказала я тихо.
— Что?
— Уйди. Пожалуйста.
Он постоял, покачал головой, вышел. Дверь закрылась.
Я думала, он вернётся. Скажет: «Прости, я не подумал.»
Не вернулся.
На следующий день приехала Ирина. С плюшевым зайцем для сына, с шоколадкой для меня. Села на край кровати, слушала. Лицо у неё бледнело.
— Лена, это ненормально, — сказала она, когда я закончила. — Это насилие. Медицинское насилие. Ты должна уйти от них.
Я покачала головой:
— Куда? С младенцем? У меня нет своего жилья, нет денег на съём. Я думала, семья — это навсегда.
Ирина взяла меня за руку:
— Семья — это те, кто защищает. А он молчал. Стоял у стены и молчал.
Я знала, что она права. Но знать и принять — разные вещи.
— Я не могу, — прошептала я. — Сын связывает нас. Как я одна?
Ирина обняла меня. Не спорила.
Ночью я кормила сына, смотрела на его лицо в полутьме. Радио в коридоре играло тихо — какая-то старая песня.
Я думала: три года я терпела. Молчала на кухне, убирала огурцы, носила её старые распашонки. Надеялась, что любовь победит. Что если я буду хорошей женой, Андрей меня полюбит больше, чем мать.
Но он выбрал. В родзале, когда она выхватила ножницы — он выбрал.
И теперь я связана с ними навсегда.
Через ребёнка.
Слишком поздно что-то менять.
Сын сопел у моей груди. Я прижала его сильнее, поцеловала в макушку.
— Прости, — прошептала я ему. — Я так старалась дать тебе семью.
Нас выписали на пятый день. Андрей приехал утром, помог собрать вещи. Я укутала сына в конверт — белый, с голубыми лентами. Мы спустились по лестнице — пять этажей без лифта, Андрей нёс сумки, я прижимала ребёнка к груди.
В машине я села на заднее сиденье, смотрела в окно. Город был серым, снег превратился в грязную кашу. Сын спал.
Когда подъехали к дому, я подняла голову — на балконе стояла Галина Петровна. Махала рукой.
Улыбалась.
Я почувствовала холод внутри.
Мы поднялись по лестнице — Андрей тащил сумки, я несла сына, держалась за перила. На площадке свекровь уже ждала, распахнула дверь:
— Ну наконец-то! Внука привезли!
Она взяла конверт из моих рук, понесла в комнату. Я пошла следом — и остановилась на пороге.
Детская.
Всё переставлено.
Кроватка стояла в другом углу — не у окна, где я хотела, а у стены. Мои новые бодики с зайчиками лежали стопкой на комоде — аккуратно, но не там, где я раскладывала. Пелёнки сложены по-другому. На стене — икона, которой там не было.
— Я пока вас не было всё организовала, — гордо сказала Галина Петровна, укладывая сына в кроватку. — По науке. Кроватку поставила правильно — чтобы сквозняк не дул. И иконку повесила — для защиты.
Я смотрела на чужую комнату. На свою комнату, которая стала чужой.
Хотела закричать.
Молчала.
Я думала: «Если я промолчу сейчас, может, завтра будет легче.»
Ложь.
Вечером я кормила сына на кухне. Галина Петровна сидела напротив, смотрела:
— Не так держишь. Молоко не идёт, видишь? Надо вот так. — Она показала руками.
Андрей кивнул:
— Мам права, Лен. Она опытная.
Я смотрела на них. На мужа, который кивал. На свекровь, которая учила меня кормить моего ребёнка.
Я думала: «Я думала, если я буду хорошей женой, он меня полюбит. Я думала, ребёнок нас сблизит.»
Я ошибалась.
Он уже выбрал. Три года назад. Или ещё раньше.
Ночью Андрей спал. Я лежала с открытыми глазами, слушала дыхание сына в кроватке. Вспоминала.
Как молчала на кухне, когда свекровь забрала огурцы. Как взяла старые распашонки. Как терпела, терпела, терпела — ради семьи. Ради любви. Ради иллюзии, что когда-нибудь он встанет на мою сторону.
Но в родзале, когда она выхватила ножницы — он молчал.
Всё впустую.
Я принесла себя в жертву. А муж всё равно предал.
И теперь — сын. Связь навсegда. Уйти невозможно — куда с младенцем, без денег, без жилья? Остаться — невыносимо.
Ловушка.
Утром Галина Петровна объявила за завтраком:
— Я тут подумала. — Она намазывала масло на хлеб, не поднимая глаз. — Переберусь к вам на год. По традиции бабушка первый год помогает с внуком.
Андрей оживился:
— Отлично, мам! Так даже лучше — ты Лене поможешь, она же неопытная.
Я смотрела на них.
На свекровь, которая уже решила. На мужа, который уже согласился.
Меня не спросили.
— Нет, — сказала я тихо.
Они обернулись.
— Что «нет»? — нахмурилась Галина Петровна.
— Нет. Не переезжайте.
Андрей поставил чашку:
— Лен, ты что? Мама хочет помочь.
— Я не хочу помощи.
— Ты неблагодарная, — отрезала свекровь. — Я ради внука стараюсь, а ты…
— Вы ради себя, — сказала я. — Вы всегда ради себя.
Тишина.
Андрей посмотрел на меня, как на сумасшедшую:
— Лен, это мама. Она же семья.
Я встала из-за стола. Взяла сына из кроватки, прижала к груди. Он сопел, тёплый, родной.
Я смотрела на мужа. На свекровь. На эту кухню с линолеумом и банками солений.
И понимала: выхода нет. Только два варианта — терпеть всю жизнь или уйти и растить сына одной.
Оба страшные.
Вечером я сидела у окна, держала сына. Он спал на моих руках. За окном темнело, во дворе зажигались огни.
Я склонилась к его уху, прошептала:
— Прости, малыш. Я думала, что дам тебе семью. Настоящую. Где мама и папа любят друг друга. Где бабушка приходит в гости, а не командует.
Слеза капнула на детское одеяло.
— Но я сама не поняла вовремя — семья это не те, кто рядом. А те, кто защищает.
Сын вздохнул во сне.
Я прижала его сильнее.
Слишком поздно.
А вы бы смогли простить мужа, который не защитил вас в самый уязвимый момент жизни? Или ушли бы, несмотря на младенца?
