Меня не пустили попрощаться с мужем. Свекровь встала у ворот кладбища и сказала: Ты сюда не войдёшь.
Мы прожили с Сергеем двадцать три года. Я была рядом, когда он лежал в реанимации. Держала его за руку в последнюю ночь. А хоронить его пошла его мать.
Я стояла у ворот и ждала, что сын меня защитит. Алексей подошёл, посмотрел на меня и взял бабушку под руку.
Вот тогда я поняла: всё это время я думала, что строю семью. А строила я чужую жизнь.
Его кружка стояла на столе.
Синяя, со сколом на ручке. Я купила её в Икее лет десять назад, он ворчал — мол, неудобная, маленькая. Но пил из неё каждое утро. Три года пил, пока Икею не закрыли, и замену мы так и не нашли.
Я сидела и смотрела на эту кружку. Сергей умер три дня назад. Инфаркт — прямо на работе, в обед. Позвонил коллега, голос странный: Ирина, вы можете приехать? Я приехала. Уже не успела.
Потом была реанимация, где его не было. Потом морг. Потом я вернулась домой и легла на диван в пальто. Так и пролежала до утра.
На третий день позвонили в дверь.
Людмила Петровна вошла без приглашения — у неё был ключ, который я ей дала ещё в первый год после свадьбы, на всякий случай. Этот всякий случай наступил.
Она прошла на кухню, поставила на стол сумку. Достала блокнот.
— Я взяла на себя организацию, — сказала она, не глядя на меня. — Похоронное бюро, церковь, транспорт. Всё решено.
Я смотрела на неё. Думала, она сейчас спросит — как я. Или скажет что-то про Сергея. Они же мать и сын. Должно же было…
Не спросила.
— Отпевание в субботу, в одиннадцать, — продолжала она. — Автобус заказан. Людей я оповестила.
— Каких людей? — я услышала собственный голос, и он звучал как чужой.
— Родственников. Его коллег. Друзей.
— Я могу список посмотреть?
Она подняла глаза. Первый раз за всё время посмотрела на меня.
— Зачем?
Я думала, что она пошутила. Или не поняла вопрос.
— Ну… это похороны моего мужа.
— Это похороны моего сына, — сказала Людмила Петровна. Спокойно. Как будто просто уточнила факт. — Я всё организую сама. Тебе не нужно ни о чём думать.
Она убрала блокнот. Встала. Взяла сумку.
— Людмила Петровна, — я встала тоже. — Я хочу участвовать. Я его жена.
Она остановилась у двери. Не обернулась.
— Я знаю, кто ты.
И вышла.
Я стояла на кухне. За окном гудели машины, где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Его кружка стояла на столе — синяя, со сколом.
Галина позвонила вечером. Она работала со мной в одном отделе двадцать лет, знала всё — и про Людмилу тоже.
— Что она сказала?
— Что организует сама. Что мне не нужно думать.
Пауза.
— Иди к ней. Сегодня же. Скажи — ты вдова, это твоё право.
— Галь, не время сейчас для скандала.
— Ира. Время именно сейчас.
Я думала, что Галина не понимает. Сергей всегда говорил: с мамой лучше не спорить, она всё равно сделает по-своему. Я научилась обходить, молчать, ждать. Двадцать три года — это большой срок, чтобы научиться.
Я думала — переживём. На похоронах всё встанет на место. Я буду рядом с гробом, это моё место, и никто ничего не скажет.
Я не пошла к Людмиле.
На следующий день я позвонила в похоронное бюро.
— Соколова Ирина Владимировна, — сказала я. — Я жена… вдова Соколова Сергея Николаевича. Хотела уточнить детали по организации.
Молчание. Потом:
— Минуту.
Шорох бумаг. Потом другой голос, женский:
— Простите, по заказу Соколова Сергея Николаевича работает Людмила Петровна Соколова. Все вопросы через неё.
— Я его жена, — повторила я.
— Я понимаю. Но у нас договор заключён с Людмилой Петровной. Изменения только через неё.
Я положила трубку.
Потом позвонила в церковь — там батюшка оказался добрее, но сказал: Женщина, порядок отпевания согласован, менять ничего не будем, приходите, помолитесь за раба Божьего Сергея. Я поблагодарила и положила трубку.
На третий звонок — в цветочный магазин, который Людмила выбрала для венков, — я не решилась.
Галина пришла вечером с пирогом, который я не ела. Сидела напротив, смотрела на меня.
— Она тебя вычеркнула, — сказала Галина. Не жестоко — просто прямо. Она всегда так. — Понимаешь? Везде твоё имя убрала. Ты для неё не существуешь.
— Я существую, — ответила я. — У нас свидетельство о браке. Я законная вдова.
— Тогда почему ты не едешь к ней?
Я молчала. За окном шёл дождь, мелкий ноябрьский, противный. На плите стоял пирог Галины — остывший.
Я думала, что Сергей бы не хотел скандала. Он всю жизнь был между нами двумя — между матерью и женой — и всегда выбирал тишину. Мам права, говорил мне тихо. Иришка, ну ты же умная, не заводись, говорил матери. Он любил нас обеих и поэтому не выбирал никогда.
Теперь он умер. И выбирать стало некому.
Позвонил Алексей. Голос у него был странный — напряжённый, как будто он репетировал слова заранее.
— Мам, привет. Ты как?
— Нормально.
— Мам… Бабушка говорит… — он замолчал. — В общем. Она сказала, что хочет, чтобы на похоронах было спокойно. Без лишнего.
Я не сразу поняла.
— Алёш, я — не лишнее.
— Я знаю, мам. Но она… ты же знаешь, какая она. Может, ты на поминки приедешь? После кладбища. Там все соберутся, поговорите…
Ком в горле встал так, что я не смогла ответить сразу.
— Алёша. Это похороны твоего отца.
— Я знаю.
— Моего мужа.
— Мам…
— Ты понимаешь, о чём ты просишь?
Он молчал. Я слышала его дыхание в трубке. Он был хорошим мальчиком — добрым, не злым. Просто не умел идти против бабушки. Никогда не умел. Сергей тоже не умел.
— Приезжай на поминки, — повторил он тихо. — Я буду рад.
Я положила трубку.
Галина смотрела на меня молча.
— Я поеду на кладбище, — сказала я.
— Правильно.
— Без разрешения.
— Правильно.
Я думала — это просто. Прийти. Встать рядом. Ведь я его жена. Что она сделает — закроет ворота?
Я думала, что так не бывает.
Утром в субботу я встала в шесть.
Долго стояла у зеркала. Надела чёрное платье — то, в котором хоронила маму восемь лет назад. Причесалась. Накрасила губы, потом стёрла. Не нужно.
Галина ждала у подъезда. Мы не договаривались — она просто пришла.
— Готова? — спросила она.
Я кивнула.
В маршрутке было душно. Народ ехал по своим субботним делам — кто на рынок, кто к родне. Обычная жизнь. Я сидела у окна и смотрела на улицы. Думала: вот сейчас приеду, встану рядом с гробом, и всё. Что она сделает? Не вынесет его обратно.
Кладбище было на окраине, за промзоной. Автобус туда не ходил, только маршрутка до остановки, потом пешком. Мы шли молча — я и Галина. Ноябрь, асфальт мокрый, деревья чёрные, без листьев.
Ворота я увидела издалека.
Металлические, высокие, полуоткрытые. У ворот стояли люди — человек двадцать, в чёрном. Автобус уже был там, и гроб, видимо, уже занесли. Я шла быстрее.
И тогда увидела её.
Людмила Петровна стояла у самых ворот. Прямая, в чёрном пальто, с чёрным платком. Она смотрела на меня — и я поняла, что она ждала. Специально.
Я подошла. Остановилась в метре.
— Людмила Петровна, — сказала я.
Она не ответила сразу. Смотрела мимо меня, куда-то за плечо. Потом сказала, тихо, но отчётливо — чтобы слышали стоящие рядом:
— Ты сюда не войдёшь.
Люди обернулись. Кто-то из Сергеевых коллег — я узнала Димку, с которым он работал лет пятнадцать. Димкина жена. Какие-то дальние родственники, которых я видела раза три за всю жизнь.
— Я его жена, — сказала я.
— Он мой сын, — ответила Людмила. — Это моё горе. Ты не имеешь к нему отношения.
Голос у меня сел. Я сглотнула.
— Людмила Петровна, вы понимаете, что говорите?
— Прекрасно понимаю. — Она сделала маленький шаг — прямо в проход между воротами. Встала. — Уходи.
Галина тронула меня за руку. Я не обернулась.
Я смотрела на ворота. Думала — просто войти. Она же немолодая женщина, что она сделает, не схватит меня. Просто войти и встать рядом. Это моё право. Это мой муж.
И тут из-за спин вышел Алексей.
Он шёл ко мне. Я выдохнула — вот, сейчас. Сейчас он скажет, что так нельзя, что мама имеет право проститься. Он же умный. Он же взрослый уже — двадцать шесть лет.
Он подошёл. Посмотрел на меня.
В его глазах было что-то — стыд, может быть. Или растерянность. Я не успела разобрать.
Он обошёл меня.
Встал рядом с Людмилой. Взял её под руку.
Они повернулись и ушли за ворота.
Ворота скрипнули. Народ потянулся следом. Никто не подошёл ко мне. Димка посмотрел — и отвёл глаза. Его жена тоже.
Галина стояла рядом и молчала.
Где-то там, за воротами, был Сергей.
Мы сели на скамейку у автобусной остановки напротив.
Пластиковая скамейка, мокрая. Галина достала платок, вытерла сиденье. Мы сели. Я не плакала — не было сил даже на это.
Из-за стены доносилось что-то — голоса, не разобрать слов. Молитва, может быть. Или просто разговоры.
Там хоронили Сергея.
Без меня.
Галина молчала. Она умела молчать правильно — не давила, не предлагала держись и всё пройдёт. Просто сидела рядом.
Я смотрела на ворота.
Думала — вот сейчас встану. Войду. Никто же не имеет права меня не пустить физически, это публичное место, это кладбище, это… Но ноги не двигались. И я понимала — дело не в ногах.
Я думала: если я войду сейчас, что будет? Скандал у гроба. Людмила закричит — она умеет. Алексей встанет между нами. Люди будут смотреть. И Сергей будет лежать в гробу, и над ним будет этот крик.
Я не вошла.
Прошло, наверное, минут сорок. Может, час. Потом ворота открылись шире, и люди начали выходить. По одному, по двое. Никто не смотрел в нашу сторону. Или делали вид.
Вышел Алексей последним. Он увидел меня — я это точно знала, мы смотрели друг на друга секунду. Потом он отвернулся и пошёл к автобусу.
Я сидела.
Галина взяла меня за руку.
И вот тут — не тогда, у ворот, не когда Алексей обошёл меня — вот тут я наконец поняла.
Людмила Петровна не выиграла сегодня. Она выиграла давно.
Она выиграла в первый год нашего брака, когда я уступила ей право решать, где мы встречаем Новый год. Выиграла, когда я промолчала про ключи от квартиры. Когда не возражала, что на дни рождения Сергея она приходила первой и уходила последней. Когда я говорила себе: главное — мир в семье. Главное — чтобы Сергей не нервничал.
Я думала, что терплю ради любви.
Я думала, что это и есть — быть хорошей женой.
Я думала, что однажды она оценит. Или Сергей скажет — видишь, мама, какая у меня Ирина.
Он не сказал. Или сказал — только не мне.
Двадцать три года я уступала маленькое. По чуть-чуть. Незаметно. И не заметила, как уступила всё.
Галина сжала мою руку.
— Пойдём, — сказала она тихо.
— Куда?
Она не ответила. Просто встала. Я встала тоже — механически, как делала много чего в своей жизни.
Мы шли по мокрому асфальту к остановке маршрутки. Я не оглядывалась на ворота.
Я думала про кружку на столе. Синюю, со сколом. Когда вернусь — уберу её. Или не уберу. Не знаю ещё.
Не знаю многого.
Знаю одно: всё это время я думала, что строю семью. Терпела, уступала, молчала — думала, это и есть любовь.
Оказалось — я просто медленно исчезала.
И сегодня исчезла окончательно.
—
А вы бы вошли силой — или тоже остались бы стоять? Напишите в комментариях — интересно, как бы поступили вы.
Если история задела — поставьте лайк. Подпишитесь, здесь такие истории каждый день.
